Моя необычная обычная жизнь

Глава 10

В парке было хорошо.

Хоть и лето, но на дорожках и скамейках было малолюдно; во-первых, рабочий день, во-вторых, все, кто мог, уже уехали от раскалённого асфальта куда-нибудь на природу. Так что гуляли мы по почти пустым аллеям.

Притихшая было, после ДТП Даша, снова пришла в хорошее расположение духа. Мы болтали как обычные подростки, т.е. обо всём сразу и ни о чём конкретно. Из репродукторов негромко играла музыка. Было просто радостно и спокойно. В какой-то момент заиграла «Una furtiva lagrima» Доницетти. Даша закружилась в танце и потащила танцевать и меня. И хоть я не умел этого совершенно, её настроение захватило и меня тоже. Поэтому я старался как мог, хотя выглядел, очевидно, ужасно нелепо и смешно, но мне было наплевать. Свои детские комплексы я изжил уже давно, зато научился ценить не очень частые моменты радости в жизни.

Невольно я потихоньку начал и подпевать. Музыкальное образование бывает полезным!

На последних нотах арии Неморино Даша взлетела на скамейку, замерла, и когда я завопил во всё горло «si puo morir d’amor» просто ...сиганула в небо, расправив руки, словно крылья.

Трудно сказать, чем бы закончился этот leap fidei, если бы не мои особые умения, но я успел. Мне кажется, что лишь ощутив под ногами землю Даша осознала, что только что произошло, и выглядела слегка напуганной. Я подержал её руки немного в своих, и вскоре она уже снова смеялась, как ни в чём не бывало.

На соседней скамейке сидели три старушки. Они и без того неодобрительно поглядывали в нашу сторону. Ну а после нашего феерического финала, наконец не выдержали, и высказали многое из того, что думают про современную молодёжь. А я едва не рассмеялся им в лицо.

— Вы что, полагаете, что это был танец? — сказала нам одна из них. — Вы же совершенно не понимаете, что такое танцевать. И не умеете.

— Скамейку вот только изгадили. А на неё люди потом сядут, — добавила другая.

— Но мы ведь и не танцевали, — развёл я руками.

— А что же вы делали? — удивилась первая старушка.

— Мы радовались.

— Чему же? — вступила в разговор третья

— Как чему? — изумился я. — Жизни, молодости и наступающей «светлой заре человечества», не удержался я. — Чего и вам, милые бабушки, советую!

— Да сколько там той жизни осталось-то. Было бы чему радоваться. Скоро перед Всевышним ответ держать; какая уж тут радость? — заохали старушки.

— Ну так тем более! Жизнь ведь есть Дар Божий. Не так ли?

— Так, так, -закивали все трое.

— Ну и как же вы им распоряжаетесь, этим Даром? Разве блюдо доедают лишь до половины? Или пьют за здоровье разве не до самого донышка? И если вы уже не радуетесь жизни и не живёте, а лишь ожидаете смерти, то не отвергаете ли вы тем самым Божий Дар? Ну так что же Вы скажете Ему?

Старушки растерянно притихли;

— Вот тебе и современная молодёжь, — задумчиво сказал та, что начала разговор. — Эх, была бы я моложе, то показала бы вам, что такое настоящий танец.

— Ну так идите и танцуйте так, как можете! Время рождаться и время умирать, а ваше время умирать ещё не настало. Вон там, — протянул я руку в направлении летней эстрады, откуда слышалась музыка, — вон там танцуют кто как может, и пьют свою жизнь до конца. Идите туда и делайте тоже самое. А молодёжь ругать не надо. Вы были молодыми, а стали старыми. И молодые сегодня когда-нибудь состарятся. Время всякой вещи под небом.

— А скамейку я уже вытерла, — услышал я за спиной Дашин голос Обернувшись, я увидел Дашу, которая держала мой платок (и когда только вытащить успела!) и смотрела на меня почти так же, как недавно смотрел водитель троллейбуса.

Та-ак! А вот этого мне совершенно не надо.

— Вот скажите, мудрые бабушки, почему танцевала она, а платок грязный теперь мой? Почему, если веселится женщина, то страдают почему-то мужчины?

Даша смутилась и покраснела, а старушки ожили, забормотали что-то, засмеялись и поднявшись с кряхтением, пошли, как я с удовольствием отметил, в сторону музыки.

Чуть позже, когда мы гуляли вдоль пруда, Даша сказала:

—Жаль, что в этом парке нет лодочек; покатались бы. Хотя в этом платье кататься не очень удобно.

— Ну так давай завтра поедем туда, где есть лодки, — обрадовался я.

— Давай, — согласилась Даша. — Где и во сколько?

— Одевайся как удобно для лодки. А встретимся давай в 10 на «Финбане» у паровоза.

На том и порешили.

Когда я провожал Дашу вечером домой, она вдруг тихонько взяла меня за локоть, и, заглянув в глаза, спросила:

— Кирилл, скажи, а это тяжело? Тяжело видеть мир ТАК, как ты его видишь, постоянно?

Меня взволновали её слова. Потому, что в них было какое-то глубинное понимание. И искренность. Не удивление от «фокусов», а сопереживание. И мне ещё больше захотелось как-то защитить эту девочку с одной стороны, а с другой, узнать её лучше, и для этого прежде всего надо было добиться с ней ещё встречи, и чтобы она поехала со мной в лагерь.

Я пожал плечами;

— Я привык. Но не могу посоветовать это каждому.

И перед самым расставанием, когда я повернулся, чтобы уйти, Даша внезапно спросила:

— А что ты кричал перед тем, как я ПРЫГНУЛА?

— «si puo morir d’amor»

— И что это значит?

— «Можно умереть ради любви».

Даша молча кивнула и ушла.