Моя необычная обычная жизнь

Интермедия 7

У Даши дома была своя «война».

Первой реакций Анастасии Марковны было немедленно перевести Дашу в другую школу, запретить Кириллу приближаться к ней, и тому подобные эмоциональные выплески. Когда же, после этой своей филиппики, она зашла через час в комнату, где высказала дочери эти свои соображения, то увидела, что Даша продолжает сидеть в той же позе, в какой сидела час назад и с прежним застывшим выражением лица. Заглянув ещё через час, и увидев, что ничего в Дашиной позе не изменилось, Анастасия Марковна присела к дочери, обняла её за каменные плечи, и уже более мягким, уговаривающим тоном сказала:

— Даша, я понимаю, что у вас с Кириллом любовь и всё такое. И что он для тебя сейчас самый лучший, самый красивый, самый умный. И что в твоём возрасте кажется, что это навсегда, что это самое важное, но, поверь мне; чаще всего, да почти всегда — это не так. Это всё проходит. Первая любовь — это...

— И в какой следующий город мы переедем потом? — бесцветным голосом перебила её Даша, — в какую республику? Или может быть вообще в другую страну и на другой континент?

— Что ты такое говоришь, Дарья? -одновременно возмутилась и испугалась её мама. — Какой ещё континент?

— Любой, мама, любой. Где нет никаких опасностей; нет бед, болезней и смерти. Где живут лишь добрые феи, а по улицами бродят розовые единороги.

Анастасия Марковна молчала.

— Ты, мама, говоришь, что рядом с Кириллом мне опасно. А скажи, где и с кем мне будет безопаснее? Где ко мне никогда не пристанут хулиганы на танцах, где мне не встретится злая собака на дороге?

— Какая ещё «собака»? — оторопело спросила Анастасия Марковна, но Даша не ответила.

— Мама, ты на самом деле ничего не видишь и не понимаешь? У нас с Кириллом вовсе не наивная подростковая «любовь-морковь». Да я и сама уже назвала это «больше, чем любовь». Да, мы дразним всех в школе, но мама, мы вовсе не глупые влюблённые а-ля «Ромео и Джульетта», как ты это себе представляешь; мы с ним просто единое целое. Мы же думаем и мыслим одинаково. Нам даже говорить ничего не надо; мы словно читаем мысли друг друга.

Возможно, я вообще до сих пор жива и не сошла с ума лишь потому, что мы встретились с ним. И он, мама, говорит мне тоже самое. Поэтому он и готов отдать за меня свою жизнь не раздумывая. Потому, что я — и есть его жизнь, а он — моя. Он сказал, что я — это воздух, которым он дышит. И я скажу теперь тоже самое уже про себя. И это не просто красивые слова. Это так и есть по сути.

Это такая наивная «первая любовь»?

За ним стоит какая-то тайна, ещё страшнее той, какая была у меня. Только он освободил меня от её тяжести, и я теперь свободна, а он пока не решается разделить со мной СВОЮ беду. А ты предлагаешь мне предать Кирилла, как, только что это сделала сама.

В благодарность…

ПРЕДАТЬ, мама! — Даша помолчала, словно давая матери время самой осознать жуткий смысл этих слов.

— Но ты понимаешь, что это убьёт меня саму? Уничтожит мою суть. От меня тогда ничего не останется. Не от слезливой «разлуки с любимым», как в женском романе, а от того, что я стану сама себе отвратительна и ненавистна. Стану не нужна сама себе. И этому миру тем более. И зачем мне тогда жить? Для чего мне жить ТАКОЙ, какой я стану? Я просто тогда умру, мама... — Даша жестом остановила маму, которая хотела что-то сказать.

— Не потому, что я что-то сделаю с собой, нет. А потому, что меня попросту не останется. Той Даши, которая сейчас ещё есть, и которую ты так пытаешься спасти — её больше не будет мама. Предательство выжжет меня. Будет пустая оболочка уже мёртвой Даши, которую нет нужды спасать.

— Но Даша, — растерялась Анастасия Марковна, — я же о тебе забочусь, о твоей безопасности.

— Я понимаю тебя, мама, понимаю твою тревогу и заботу, но стараясь меня спасти, ты меня убьёшь.

Даша не плакала, не кричала, и это было ещё страшнее.

Анастасия Марковна ожидала чего угодно; скандала, истерики, слёз, даже побега из дома, но Даша говорила так, словно просто констатировала факты; не споря, не убеждая. Так, словно это всё было непреложными законом, и быть как-то иначе просто не могло.

— Ты говоришь о том, что мне опасно быть рядом с Кириллом, — вновь каким-то бесцветным, отстранённым голосом заговорила Даша. — Но это Кирилл вступился за меня ещё когда я только принесла документы в школу, когда мы были с ним знакомы лишь несколько минут. Защитил меня, перевел недовольство местной «крысы» из канцелярии на себя. И потом, когда мы ехали в поезде...

— А что было в поезде? — встревожилась мама Даши; — ты ничего не говорила.

— А разве это теперь имеет значение для тебя? — с горечью ответила Даша.— Кирилл придумал, как уберечь меня от назойливых ухажёров в лагере, но саму поездку рассматривал, как мою защиту в новой школе. Он единственный, кто защитил меня на этом проклятом балу, а чем там всё могло закончиться… И когда четверо с ножами напали на нас, он не побоялся в одиночку встать против них, защищая меня. И как ты предлагаешь мне отблагодарить его за всё это?

Предать его. Зная, что его это убьёт.

— Но дочка, это же всё ради твоей безопасности, — совсем потерялась от такого напора Дашина мама.

— Ты говоришь о моей безопасности, но самое безопасное место в мире для меня именно рядом с Кириллом. И самое лучшее. И не «за ним», а именно «рядом».

И помолчав ещё немного, Даша уже твёрдо сказала:

—Нет, мама, извини, но я так не могу. Я не могу так поступить с Кириллом, и не стану этого делать. Извини.

И тут Анастасия Марковна со всей отчётливостью поняла, что находится сейчас буквально в одном шаге от того, чтобы потерять дочь. Ещё одна фраза, одно слово, и будет навсегда разорвана та незримая нить, что связывала их всегда. Что поставь она сейчас Дарью перед выбором, та, скорее всего, выберет не её.

Анастасия Марковна притянула Дашу к себе, и поцеловав её в макушку сказала:

— Завтра я постараюсь узнать у сведущих людей, как именно можно сейчас помочь Кириллу.