Моя Песнь, Моя Жертва

VIII

Все должно было стать лучше теперь. У нее была такая хорошая зацепка, но уроки не приносили ей новых снов о прошлом, как бы сильно она ни ждала. В ее душе будто бесконечно шел дождь, проливаясь разъедающими кислотными вопросами, на которые не было ответа.

Фокусы все только усугубляли. Нет, она не испытывала трудностей. У Лотти получалось так хорошо, что она сама могла показывать примеры другим девочкам, и этот аэстри Лавлевалан охотно уделял ей много времени, показывая все новые и новые варианты — а она схватывала все на лету. Многие девочки обиделись, думая, что Лотти украла у них внимание красивого учителя, так часто он хвалил ее.

Но память по фокусам подводила. Парты из сна было не то что не ощутить — не визуализировать. Объятия казались придуманными. Но однажды...

Оно словно ударило.

Поцелуй в макушку. Смех. Странная, иррациональная благодарность.

Ты — мое сердце, говорил ей кто-то, и она в той же мере могла сказать то же самое в ответ. Сердце на сердце, даже обменявшись фактически, он остались бы собой, потому что что может быть дороже? Самое главное. Они — самое главное.

Ее безгранично любили когда-то. Настолько, что любовь не умещалась осознанием, и болело в груди.

И легко обнаружить себя с залитыми слезами щеками, потому что воспоминания больше нет.

Лотти болела с неделю после этого. Не могла встать целых три дня.

Попытки вспомнить не помогали. Было только больно.

Но в один момент грусти и почти отчаяния оказалось, что осознание памяти подкралось и ждало, пока она обратит внимание. Рука, которая трепала ее по голове когда-то, это та же самая, что держала скальпель и иглу. Он был стар, для их расы, когда она появилась на свет.

У нее был отец. Отец-военный хирург.

Из этого сна она подскакивает как выстреленная из пушки. Не осознавая, почему, бросается именно к Флейрин, спящей лицом в подушку, трясет ее. Выпутываясь из темных кудрей, та ворчит что-то нечленораздельное, но увидев перед собой белое ошарашенное лицо Лотти, немедленно берет себя в руки и обнимает ее.

— Что случилось? Что ты вспомнила?

Открывает глаза Велерэйт, медленно садится на кровати. Она смотрит участливо, но молчит, позволяя потоку слов Лотти литься свободным неконтролируемым сумбуром.

Она вспоминает запах больницы, вспоминает точность движений. Помнит, что у родителей была разница в возрасте, что отец был знаменит, несмотря на совсем приземленное происхождение. Из головы не идет еще один образ, ярче крови — его алые перчатки врача, какие могут носить только полноправные хирурги, признанные комитетом советника по медицине.

Флейрин гладит ее по спутанным волосам и слушает. Она молчит так долго, как, казалось, никогда не молчала. Только когда Лотти выдыхается, запутавшись в обрывках визуальных образов, она тихо подает голос:

— Здорово… теперь его можно искать. Если он точно твой папа.

— В каком смысле?.. — сонно бормочет Вэй. Она присоединилась последней и еще зевала.

— Ну говорит же, что старый был. Может, это старший папа, по какой-нибудь линии.

Старший — значит родитель кого-то из родителей. Большинство не делали разницы в поколениях дальше родителей, всех называли одинаково.

— К тому же, алые перчатки давно никому не выдавали, — продолжает Флейрин. — Может, это вообще давно было, и кто знает…

— Знаешь художника Клиада? — тихо подает голос Велре. Флейрин смотрит на нее с таким выражением, будто подруга ни с чего начала нести околесицу. — Маринист с острова Миралуна. Была с ним история. Писал он картину, а на картине корабль. Пришел к нему другой художник, Цессер, который иаррен-наарец, и давай прикапываться, а какая древесина у корабля. Не отставал. Клиад про древесину не знал ничего, так в итоге Цессер так долго и душно рассказывал ему, какое дерево в воде разбухает, а какое — нет, что Клиад картину так и бросил. Так вот к чему я это… пойду открою окно.

Флейрин скривилась и беззвучно передразнила ее. Беззлобно, впрочем.

— Лотти, я не хотела тебя обидеть, — пробормотала она. — Я тебе верю, просто помочь пытаюсь.

— Знаю, — Лотти улыбается. За все время вместе с девочками она почти никогда на них не злилась, только по мелочам. Флейрин — это Флейрин, много говорит и не всегда думает. — Но я уверена.

— Расскажи Ширхаре, — предлагает Вэй. — Или Йенне. Может, Йенна подскажет, кого искать!

— Да, все врачи в Лаарстаде друг друга же в лицо знают, — фыркает Флейрин.

— Я расскажу.

Но, к разочарованию Лотти, ни Арбитр, ни сестра не посчитали воспоминание значимым. По секрету Ширхара рассказала, что в вещах, которые Лотти пока не может вернуть себе, нет ничего, что напоминало бы о лекарстве, а поэтому от сна нет никакой практической пользы. Лотти думала, что это расстроило ее сильнее всего, пока Ширхара не решилась признаться кое-в-чем еще.

— Снежинка, далеко не все сны, которые мы видим в детстве, имеют отношение к нашему забытому прошлому. Иногда это образы, порожденные нашими собственными надеждами или чем-то, увиденным днем. Пожалуйста, не распаляйся слишком сильно, чтобы потом не разочароваться.