Моя стая

Глава 1.

Моё тело никогда не было моим, и я смирилась с этим ещё в детстве, когда впервые забрала чужую боль и почувствовала, как моя собственная кожа разрывается, оставляя на память багровый рубец, который не исчезнет никогда, сколько бы лет ни прошло. Оно принадлежало не мне, а тем, кого я спасала, тем, чьи страдания впитывала в себя, как сухая земля впитывает долгожданный дождь, не спрашивая, хочет ли она намокнуть, не жалуясь на холод и грязь, которую приносит с собой вода. Каждый шрам на моём теле рассказывал историю, которая не была моей историей, и я научилась не жалеть о них, потому что жалеть было некого и незачем, а слёзы никогда не возвращали мёртвых к жизни и не залечивали раны, которые я носила на своей коже как молчаливое доказательство того, что я ещё кому-то нужна в этом мире.

Сейчас было холодно, как всегда в этой проклятой крепости, где северный ветер задувал в щели между камнями, и даже толстая шерстяная накидка не спасала от ледяного дыхания фьорда, которое проникало под одежду, добиралось до самых костей и выстужало их, как погреба, в которых хранят мясо на зиму. Я сидела на корточках у постели раненого, и мои пальцы, тонкие и бледные, как корни деревьев, которые растут в болоте, не касались его тела, потому что не нужно было касаться, чтобы чувствовать его боль, чтобы слышать её, чтобы видеть её закрытыми глазами. Его боль я ощущала и так, она пульсировала у меня в висках, горячая и липкая, как смола, которая течёт из сосны, когда её ранят топором, она стучала в груди, мешая дышать, она скручивала живот в тугой узел, заставляя меня сжимать зубы, чтобы не застонать, не выдать себя, не показать, что я чувствую то же, что и он, что его страдания становятся моими страданиями, а его раны — моими ранами, которые будут кровоточить ещё долго после того, как он забудет, что когда-то был на волосок от смерти.

Его рана была глубокой, и я видела это без всякой магии, просто потому, что за много лет научилась различать смертельные раны от тех, которые можно вылечить травами и покоем. Копьё пронзило бок, задело лёгкое, и теперь он кашлял кровью, которая вылетала из его рта мелкими брызгами и падала на грязную простыню, оставляя на ней тёмные пятна, похожие на цветы, которые распускаются осенью, когда все остальные уже завяли. Его глаза, мутные и покрасневшие от напряжения и боли, смотрели в потолок с тем выражением обречённости, которое я видела уже сотни раз, но которое никогда не переставало причинять мне боль, потому что в этом взгляде было всё: страх, надежда, отчаяние и мольба о помощи, которую могла дать только я.

«Тихо», — прошептала я, хотя он не говорил ни слова, и мой голос, тихий и хриплый, прозвучал в пустой комнате, как шорох листьев под ногами, как треск льда на реке перед тем, как он треснет и уйдёт под воду. «Я здесь. Я помогу».

Старый Кель, мой учитель и единственный человек в этой крепости, который знал, что я делаю на самом деле, стоял у двери и молчал, скрестив свои сухие, жилистые руки на груди, и его слепые глаза, белые и мутные, как зимнее небо перед снегопадом, смотрели куда-то в стену, но я знала, что он видит меня, видит каждое моё движение, каждую дрожь моих пальцев, каждую каплю пота, которая выступает на моём лбу, когда я готовлюсь забрать чужую боль. Он был слеп, но видел больше зрячих, потому что его слепота была не проклятием, а даром, который позволял ему чувствовать то, что скрыто от обычных глаз, проникать в самую суть вещей и людей, не отвлекаясь на их внешнюю оболочку.

«Не забирай всё сразу, — сказал он, и в его голосе не было приказа, только тихая, усталая просьба, которую он повторял каждый раз, когда я садилась у постели нового раненого. — Бери понемногу. Дай телу время привыкнуть. Не рви кожу там, где можно обойтись малой кровью».

Он знал, что каждое моё исцеление оставляет след, знал, что под этим грубым шерстяным платьем, под длинными рукавами и высоким воротом, которые я носила даже в самую жаркую погоду, моё тело было покрыто шрамами, белыми и багровыми, гладкими и неровными, как карта незнакомой страны, которую никто никогда не видел и не увидит, потому что я не показывала её никому, даже ему, хотя он и так знал каждый рубец, каждую складку, каждую впадину на моей коже.

«Я знаю», — ответила я, но не сделала так, как он просил, потому что раненый был слишком слаб, чтобы ждать, а его боль была слишком сильной, чтобы растягивать удовольствие на несколько заходов.

Я закрыла глаза и потянулась внутрь себя, туда, где жил мой дар, и этот путь был всегда одинаковым, независимо от того, делала я это в сотый или в тысячный раз, будто я каждый раз училась ходить заново, переставляя ноги по незнакомой дороге, которая могла оборваться в любую минуту и сбросить меня в пропасть. Мой дар был похож на колодец, наполненный ледяной водой, которая обжигала кожу, стоило только опустить в неё руку, и я привыкла к этому холоду, привыкла к тому, что он кусает мои пальцы, сжимает их в тиски, поднимается по венам к самому сердцу и заставляет его биться медленнее, будто время для меня останавливается, чтобы я могла сделать то, что должна, не отвлекаясь на суету мира. Чем глубже я ныряла, тем больше боли могла забрать, и каждый раз, когда я доставала со дна новый сгусток чужого страдания, моя собственная кожа рвалась, и на ней оставался рубец, который никогда не исчезал, потому что эта боль была слишком сильной, чтобы рассосаться бесследно.

«Забирай», — прошептал раненый, и его губы, потрескавшиеся и бледные, как у мертвеца, едва шевелились, когда он произносил эти слова, и я поняла, что он уже не здесь, что его сознание уплывает куда-то далеко, в то место, где нет боли, нет страха, нет ничего, кроме тишины и покоя, которые мы все ищем, но не все находим. «Забирай, пожалуйста. Я больше не могу. Не хочу. Устал».

Я взяла его за руку, и его пальцы, горячие и липкие от пота, дрожали в моей ладони, как пойманные птицы, которые чувствуют, что свобода ускользает от них навсегда, и отчаянно бьются о прутья клетки, но не могут вырваться, потому что их крылья сломаны, а сил больше нет. Я сжала их крепче, чувствуя, как его пульс, слабый и неровный, бьётся под кожей, как последний удар колокола перед тем, как колокольня рухнет, и позволила его боли войти в меня, открыла все двери, все замки, все засовы, которые защищали моё собственное тело от вторжения, и впустила его страдания внутрь, как впускают непрошеного гостя, зная, что он не уйдёт, пока не перевернёт всё вверх дном.