Моя тысячелетняя любовь

Глава 3: Назначение и навязчивые тени

Дверь лифта закрылась, увозя Кан Хану и оставляя в тишине холла лишь эхо её взгляда — тот странный сплав шока, узнавания и первобытного страха. Джонатан почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Кто ты такая? И почему ты смотришь на меня, как на призрака?

Его размышления прервал Шин, почтительно склонивший голову:
— Молодой господин, председатель ждёт вас в кабинете.

Решение отца было оглашено без предисловий, как военный приказ:
— С завтрашнего дня ты — исполнительный директор проекта «Музейный комплекс эпохи Чосон». Полный контроль над бюджетом, кадрами и сроками. Это не игрушка. Это лицо нашей семьи перед общественностью и историками. У Шина все документы. Не подведи нас.

Директор. Не советник, не помощник. Ответственность, доверенная ему с первого дня. Ирония судьбы заключалась в том, что проект, который должен был стать его испытательным полигоном, курировала она. Та самая женщина, чей образ уже начинал преследовать его.

Весь день Джонатан провёл, уткнувшись в экран, пытаясь погрузиться в ворох документов. Но мысли разбегались. От планов музея они уплывали к холодным глазам отца, оттуда — к её лицу, а затем вязли в старой, привычной горечи. Он думал о матери. Чон Мина. Умерла от быстротечной пневмонии, когда ему было пять. Он помнил смутно: мягкий голос, запах жасмина, тепло. И пустоту после. Отец никогда о ней не говорил. Словно стёр её из истории семьи. Единственным напоминанием была фотография в его комнате в Лондоне, которую он взял с собой.

Вечером он встретился с Джихуном и Усоком в баре в Апкучжоне. Их разговоры о спорткарах и вечеринках казались сегодня особенно плоскими. Джонатан сидел, кивал, но его мозг сравнивал эту легкость с тяжестью, что лежала у него на душе.
— Ли, ты сегодня не в своей тарелке, — заметил Усок. — Уже жалеешь, что вернулся?
— Нет, — ответил Джонатан задумчиво. — Просто осознаю, что вернулся в другую страну. Не в ту, из которой уехал.

В особняке его поджидала Юри. Она стояла у лестницы, и её присутствие всегда ощущалось, как сквозняк из открытого морозильника.
— Поздравляю с назначением, сынок, — сказала она, и это слово — «сынок» — прозвучало в её устах фальшиво и отвратительно. Джонатан внутренне содрогнулся. Она не имела права так его называть. Никогда. — Исполнительный директор. Твой отец... очень доверяет тебе. — Она сделала паузу, её взгляд стал ядовитым. — Музей — дело тонкое. Там много чувствительных натур. Будь осторожен, чтобы не увлечься. Ты ведь знаешь, к чему приводит легкомыслие в таких вопросах.
Он насторожился, почувствовав направление удара.
— Что вы имеете в виду?
— О, ничего конкретного, — она улыбнулась, и в её улыбке не было ни капли тепла. — Просто вспомнила твою мать. Чон Мина. Она тоже была... увлечена искусством. И людьми, которые его создают. Такая открытая, эмоциональная натура. Легкомысленная, некоторые говорили. Может, поэтому ей было так сложно ужиться с обязанностями жены в такой семье, как наша. — Юри вздохнула, притворно-печально. — Стресс, говорят, сильно подрывает здоровье.
Гнев, острый и ясный, вскипел в нём. Он знал, что это ложь. Грязная, отточенная ложь, чтобы ударить по нему через память о матери.
— Моя мать умерла от болезни, — сквозь зубы произнёс он, чувствуя, как дрожат руки. — И её характер не ваше дело. Как и мои профессиональные отношения. Если позволите, я устал.
Он развернулся и пошёл наверх, оставляя её стоять с каменной улыбкой на лице. Каждый раз, когда она называла его «сынок», он чувствовал осквернение памяти своей настоящей матери. Каждый её намёк был иглой, вонзаемой в самое больное место.

В своей комнате он запер дверь, пытаясь отгородиться от всего: от холодного величия отца, от ядовитых игл Юри, от пустоты, которую он ощущал среди друзей. Он скинул пиджак, расстегнул воротник рубашки, но напряжение не отпускало.

Он подошёл к мини-бару, налил виски, но не стал пить, просто вращал бокал в руках, наблюдая, как золотистая жидкость отсвечивает тусклым светом лампы. Его мысли метались. Он вспомнил, как Юри назвала его «сынок». Горький привкус поднялся к горлу. Это слово в её устах было осквернением памяти его настоящей матери. Он вспомнил холодные глаза отца. А затем — совершенно неожиданно для себя — он вспомнил не строгие лица родных, а её. Девушку из лифта.

Кан Хана. Её образ возник перед внутренним взором с поразительной чёткостью. Не фотография из базы данных, а живое лицо: чуть припухшие от шока веки, тёмные глаза, в которых отражалась не его нынешняя персона, а что-то иное, давно забытое. Вспомнился и её запах — не парфюм, а что-то естественное, лёгкое, как запах бумаги старой книги и… чего-то ещё. Что-то неуловимое.

Он поставил бокал и потёр переносицу, чувствуя нарастающую усталость и странное давление в висках. Чтобы переключиться, он подошёл к окну, опёрся лбом о прохладное стекло, глядя в ночную бездну Сеула. И в этот момент его нос снова уловил аромат. Не городской смог, не запах кондиционера. Сначала едва уловимый, потом явственнее. Сладковато-горький, терпкий, как сухая полынь, смешанная с запахом влажного камня после дождя.

Откуда? Он оглядел комнату — ничего. Окно было закрыто. Но запах настойчиво витал в воздухе, обволакивая, проникая в лёгкие и вызывая внезапный приступ головокружения. Он зажмурился, пытаясь отдышаться.

И тогда его накрыло.

Сначала просто чувство — сырость и холод, пробирающие до костей, будто он стоит не в тёплой комнате, а под открытым небом в ливень. Потом звук — не городской гул, а завывание ветра в щелях старых камней и… чей-то прерывистый, полный ужаса шёпот.

Картина проявилась не сразу, как будто проявлялась на фотобумаге.

Тёмное, каменное место. Дождь. Он стоит, замерший, и смотрит на свои руки. Они кажутся ему чужими. А рядом голос, тонкий и разбитый: «…погубит тебя навсегда…». Он поворачивает голову. Девушка. Её лицо залито дождём и слезами. Ари. Её глаза, огромные от страха, смотрят не на него, а сквозь него, будто видят что-то ужасное, налипшее на его душу. Она цепляется за его руку, её пальцы леденяще холодные. «Не делай этого, Кён-Су! Посмотри на меня! Вернись!»