Моя тысячелетняя любовь

Глава 5. Вкус кунжутных хлопьев

Тишина в её квартире после работы всегда была особой. Не отдыхом, а продолжением бдения. Кан Хана сбросила строгий пиджак, но напряжение с плеч не ушло. Оно переместилось глубже, в самое нутро, где жил холодный камень вины.

«Ошибка», — ещё раз прошептала она в тишину, глядя на свои руки — те самые, что сегодня утром он разглядывал. Она готовилась к прорыву памяти, к узнаванию, к страху в его глазах. Но он просто... заметил её. Как человек замечает другого человека. В этом взгляде не было ничего от Кён-Су — ни боли прошлого, ни тяжести их общей тайны. Была лишь мимолётная искра обычного мужского интереса. И это оказалось унизительнее и страшнее всего.

Она подошла к окну, упёршись лбом в холодное стекло. Сеул внизу переливался неоновыми слезами. Как объяснить ему, если бы он спросил? Что она боится не его, а себя в этой истории. Что каждый его случайный взгляд — это укол напоминания: она не просто жертва обстоятельств. Она — архитектор этой бесконечной трагедии.

Чтобы заглушить гул вины, она позволила памяти унести себя подальше. Не в тот роковой дождь. Раньше. Туда, где ещё пахло солнцем и сладостями.

Воспоминание. Лето. Задний двор поместья у гор.

Пыль танцевала в полосках солнечного света. Ей, Ари, двенадцатилетней служанке при старом родовом святилище, было велено подметать каменные плиты. Работа была скучной, пока из-за угла не показалась тень.

— Эй, метельщица призраков! — раздался весёлый голос.
Она вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял юноша. Не в парче, а в простой лёгкой одежде, но осанка, взгляд выдавали в нём знатную кровь. Принц Кён-Су. Младшего сына отправили сюда, подальше от дворца, «для смирения», как шептались слуги.
— Ты всё время тут одна? — спросил он, присаживаясь на ступеньку, не обращая внимания на её почтительный, испуганный поклон.
— Д-да, господин.
— Скучно, наверное. На, держи.

Он протянул ей что-то, завёрнутое в чистый лист бамбука. Развернув, она увидела хрустящие кунжутные хлопья, склеенные сладкой патокой. Лакомство, которое она видела только издалека, когда его несли в покои господ.
— Это… мне?
— Конечно тебе. Я сегодня добрый, — он ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Ешь, пока никто не видит.

С того дня у неё появился самый странный и великодушный друг. Кён-Су, которому наскучило одиночество, нашёл в служанчонке благодарную слушательницу. Он приносил ей вкусняшки: не только хлопья, но и шарики из рисовой муки, засахаренные каштаны. Прятал в рукаве и с видом заговорщика вручал ей.
— Расти большой, — говорил он, а сам был всего на несколько лет старше. — А то тебя ветром сдует.

Он учил её читать. Тайком, по вечерам, в под светом свечи .Водил её грубым, но аккуратным пальцем по страницам.
— Смотри. Это «небо». Это «земля». А это — «А-ри». Твоё имя. Красивое, правда?
Она смотрела на закорючки, превращавшиеся в смысл, и на его профиль, освещённый пламенем, и чувствовала, как в груди тает что-то ледяное и распускается теплое, незнакомое чувство. Это была её первая доброта. Единственная.

Однажды старший конюх, человек с пьяными глазами и тяжёлыми руками, застал её в амбаре и, решив, что она что-то стащила, занёс для удара. Удар не состоялся. Между ними возник Кён-Су. Лицо шестнадцатилетнего юноши, обычно насмешливое, стало холодным и непроницаемым, как полированный нефрит.
— Тронешь её — лишишься руки. Ясно?
Конюх, побледнев, исчез. Кён-Су обернулся, и суровость растаяла.
— Ничего? Он не успел?
Она качала головой, не в силах вымолвить слова, глядя на него как на божество, сошедшее с алтаря.

Для него это, наверное, было игрой. Милосердием от скуки. Для неё, девочки, чья жизнь была чередой приказов и тяжкого труда, он стал всем. Солнцем, которое светило только для неё.

Настоящее. Ночь.

По щеке Ханы скатилась слеза и упала на стекло. Она даже не заметила, когда начала плакать. Во рту снова стоял тот самый вкус — сладких кунжутных хлопьев и беззаботного лета.

Именно поэтому её вина была смертной. Она не предала врага. Она предала того самого мальчика, который делился с ней последним, защищал её и учил буквам. Она, Ари, в чьей душе он зажёг первый свет, в ответ погрузила его душу во тьму на тысячу лет. Сделка, проклятие — всё было сделано ею. Из любви? Из отчаяния? Теперь мотивы стёрлись, остался лишь нестираемый шрам на совести.

А теперь он был здесь. Джонатан Ли. В его глазах не было ни озорного света Кён-Су, ни поздней ярости обманутого принца. Там была усталость бизнесмена, деловая хватка и смутное, человеческое любопытство к сотруднице, которая ведёт себя странно. Он не помнил ни хлопьев, ни уроков чтения, ни своего смеха на солнечных ступеньках.

И это было самой изощрённой пыткой. Она тысячу лет хранила в себе этот свет, как святыню. А для него этих воспоминаний не существовало вовсе. Её самое дорогое сокровище было для него пустотой.

Она медленно отошла от окна, подошла к кухонной полке. Среди чая и специй стояла забытая пачка кунжутных хлопьев. Она купила их в день, когда узнала, что наследник Ли возвращается в Сеул. Бессознательный жест, попытка поймать призрак.

Она высыпала несколько на ладонь и положила один в рот. Он был пресным, безвкусным, как пепел. Слёзы текли уже бесшумным потоком. Она ела безвкусные хлопья и плакала. Плакала по тому мальчику, которого любила всем сердцем сироты. Плакала по себе — вечной грешнице, которая несёт в себе и свет любви, и неподъёмную тяжесть чудовищной ошибки.

Она знала, что делать. Стратегия «невидимости» провалилась. Он уже зацепился. Обычным, человеческим любопытством. Теперь она должна быть осторожнее вдвойне. Не дать этому интересу прорасти. Направить его в другое русло. Отвлечь работой, холодностью, безупречным профессионализмом.

Завтра она снова наденет маску старшего куратора. Но теперь под этой маской будет не просто тень, а женщина, съедаемая изнутри любовью, которая стала её проклятием, и виной, которая стала её единственной причиной жить. Чтобы искупить. Чтобы, однажды, если ей хватит смелости и сил... позволить ему узнать правду. И принять его ненависть как заслуженную кару.