Моя тысячелетняя любовь

Глава 6: Стеклянная крепость

Идея пришла к нему внезапно, как озарение посреди кошмара. Он проснулся в своей комнате в особняке Ли, вцепившись в простыню, с языком, который казался шершавым от крика, который он не издавал. За окном било пять утра, но в доме уже стояла та тяжёлая, осуждающая тишина, которую наводил его отец. Стены здесь не защищали. Они давили. Они шептали. Они хранили в своих толстых, старинных стенах эхо всех его ночных стонов.

В офисе, за первой чашкой чёрного кофе, он вызвал Шина.
— Мне нужна квартира, — сказал Джонатан, глядя не на помощника, а на серую полосу Хангана за окном. — С видом на реку. В современном комплексе. Полная приватность. Чтобы можно было въехать через неделю.
— Слушаюсь, молодой господин, — Шин сделал заметку в планшете, не выражая ни удивления, ни одобрения. — Я подготовлю варианты.

Квартиру нашли быстро. Пентхаус на 48-м этаже башни «River One». Панорамные окна от пола до потолка, открывающие вид на изгиб реки и небоскрёбы Йонсана. Дизайн был стерильным: белый полированный бетон, матовый чёрный металл, скрытая подсветка. Ни намёка на историю. Ни пылинки прошлого. Идеальная стеклянная крепость.

Переезд занял полдня. Его вещей было до смешного мало. Несколько чемоданов одежды, коробка книг по менеджменту, ноутбук, пара часов и единственная фотография матери в простой деревянной рамке. Когда дверь закрылась за грузчиками, наступила иная тишина. Не давящая, а пустая, просторная, как воздух на большой высоте. Здесь не было шепота. Не было чужого присутствия. Был только он и бесконечный, немой город за стеклом.

Рутина в стеклянной крепости:

• 6:55 — Пробуждение. Почти всегда до будильника. От рывка собственного сердца, вырывавшего его из когтистых лап очередного видения. Он лежал, глядя в потолок, и пытался разделить себя: вот он — Джонатан Ли, вот здесь — кровать, вот там — город. А где-то между — остатки Кён-Су, как дым после пожара.
• 7:00-7:20 — Ледяной душ. Он стоял под ледяными струями, стискивая зубы, пытаясь смыть с кожи липкий пот и призрачные ощущения: то шершавость грубой ткани плаща, то холодную влагу дождя, то чьё-то дрожащее прикосновение к запястью.
• 7:30 — Чёрный кофе. Он пил его стоя у окна, наблюдая, как солнце поджигает верхушки башен. Он был над всем этим. Отделён. Как бог в пустом храме. Иногда ему казалось, что если он крикнет, эхо не вернётся.
• 8:00-20:00 (или позже) — Офис. Цифры. Совещания. Дела. Мир, который он должен был покорять. И её редкие, как вспышки боли, появления. Каждый раз, когда он замечал её в коридоре или слышал её тихий, чёткий голос на совещании, в груди что-то ёкало. Не трепет. Сигнал тревоги.
• Вечер — Либо работа до состояния умственного истощения, либо короткие, безрадостные встречи со старыми знакомыми. Он сидел с ними в дорогих барах, кивал, но слышал только гул в собственной голове. Между ним и миром выросла толстая, прозрачная стена. Он мог видеть других, но не мог прикоснуться. Не хотел.
• Ночь — Возвращение в крепость. Лифт. Тишина. Он наливал виски в тяжелый хрустальный бокал, подходил к окну и смотрел вниз, на россыпи огней. Виски он почти не пил. Просто держал тяжесть, ощущая холод стекла в ладони. Это был якорь. Доказательство реальности. Потом он ложился в огромную, слишком большую кровать и ждал. Ждал, когда сны настигнут его снова.

И они настигали. Теперь не обрывками, а сценами. Яркими, как жизнь.

Он (Кён-Су) стоит в каменном зале какого-то старого павильона. Ему лет двадцать. На нём не парадные одежды, а простой, тёмный ханбок, на котором видны следы дорожной пыли. Перед ним на низком столике лежит небольшая деревянная шкатулка с инкрустацией. Он знает, что внутри. И знает, что открывать её нельзя. Это семя беды. Рядом, чуть в стороне, стоит Ари. Она уже не девочка. Ей лет шестнадцать. Она не смотрит на шкатулку. Она смотрит на него. Её глаза огромны, полны недетского, леденящего ужаса. «Не прикасайся, — шепчет она, и её голос едва слышен сквозь шум в его собственной голове. — Выбрось её. Утопи в реке. Она не для тебя». Он чувствует, как тьма в углу комнаты шевелится, как живая. Она пахнет тлением и мокрым деревом. Он тянется к шкатулке. Его пальцы касаются крышки. Она холодная, гладкая. Ари делает шаг вперёд, её рука повисает в воздухе, будто она хочет остановить его, но не смеет прикоснуться. «Кён-Су…», — это уже не просьба. Это предсмертный хрип. Он открывает шкатулку.

Джонатан вздрагивал и садился на кровати, сердце колотясь как бешеное. Во рту — вкус пыли и страха. В ноздрях — тот самый сладковато-горький запах старого дерева. Он включал свет, ослеплённый, и смотрел на свои пустые ладони. Открытая шкатулка. Что было внутри? Он не видел. Но чувствовал последствия. Волну холодного, беспросветного отчаяния, исходившую от той девушки. Это чувство было теперь его.

Конфликт с Кан Ханой вызревал постепенно, как трещина в стекле. Она дала о себе знать через несколько дней после переезда, в форме мелких, но невероятно раздражающих Джонатана противостояний.

Сначала это был вопрос по одному из чертежей систем вентиляции. Джонатан, всё ещё не выспавшийся после ночи с той самой шкатулкой, бегло просмотрел документ и поставил утверждающую подпись. Через час Шин, слегка смущённый, принёс обратно тот же лист с аккуратной пометкой в углу: «Расчёт мощности для зала B не соответствует кубатуре. Риск перегрева в летние месяцы. К.Х.» Проверили. Она была права. Её холодная, безличная точность была оскорбительнее любой ошибки.

Потом — история с транспортной компанией. Он выбрал подрядчика, предложившего скорость и скидку. На следующее утро на столе лежала распечатка рейтингов страховых случаев перевозчика и заключение независимого эксперта о ненадлежащих условиях их фургонов для хрупких грузов. Снова её инициалы. Снова она была права. Она словно расставляла невидимые флажки вокруг каждой его опрометчивой идеи, заставляя его спотыкаться о собственную некомпетентность в деталях, которые он считал мелочью.