Моя тысячелетняя любовь

Глава 10: Осколки зеркала, разбитого во времени

Прошло три дня после инцидента в ангаре. Три дня, за которые жизнь Джонатана Ли раскололась на две параллельные реальности.

В первой — он был директором проекта, наследником империи, человеком, чьи решения стоили миллионов вон. Он проводил совещания, подписывал счета, отвечал на ядовитые намёки отца и Юри за семейным ужином. Это была реальность из стали, стекла и цифр, выстроенная его отцом. В ней он дышал, но не жил.

Вторая реальность была приватной, тихой и ужасающей. Она приходила по ночам. Нет, не приходила — она прорывалась сквозь тонкую плёнку сна, как гнойник, вскрывающийся под давлением. Это были не сны, а воспоминания-обрывки. Яркие, тактильные, не связанные единой нитью, но неизменно вращающиеся вокруг одной оси. Вокруг неё. Ари.

Обрывок первый: Звук.

Он просыпался с звоном в ушах. Не городским гулом. Чётким, высоким, почти металлическим звуком. Стоном тетивы, сорвавшейся с костяной петли лука. В ноздрях — едкий запах пота, пыли и горячей меди. Он лежал, не открывая глаз, и знал: он не в своей постели. Он на земле, под ним колючая трава. Где-то рядом хрипит человек. Болит плечо. Провал.

Обрывок второй: Вкус.

Обед в дорогом ресторане. Он подносил ко рту ложку прозрачного супа с паровой уткой. И вдруг на языке вспыхивал вкус. Густой, кисло-сладкий, с дымной горчинкой. Тост с красной фасолью и кунжутом, подгоревший с краёв. Еда бедности. Еда, которую тайком делили с ним в сарае за кухней. Он давился изысканным супом, пытаясь сглотнуть призрачный комок тёплой, грубой лепёшки. Провал.

Обрывок третий: Тактильность.

Он подписывал документы, и вдруг подушечки пальцев ощущали не гладкость ручки Montblanc, а шершавую фактуру выцветшей шёлковой ленты. Ту самую, что лежала в ящике. Он чувствовал, как она скользит между пальцев, как завязывается в тугой, знакомый узел. Рука сама собой тянулась к воротнику рубашки, будто ища несуществующую застёжку на ханбоке. Провал.

Но хуже всего были не звуки, не вкусы и не прикосновения. Хуже всего были глаза.

В каждом обрывке, в каждом провале в прошлое — они были там. Глаза Ари.

Он видел их, смеющиеся, когда она, вся перемазанная сажей, показывала ему криво испечённый хлебец.
Видел их, широко раскрытые от ужаса, когда он, мальчишка, сорвался с каменной стены в ручей, а она, бросив вязанку хвороста, бросилась тащить его за рукав.
Видел их, наполненные немой, всепонимающей печалью, когда он, уже юноша, в ярости крушил посуду в своём покое, а она молча подбирала осколки, её взгляд тяжелее любого упрёка.

И каждый раз, просыпаясь в поту, с сердцем, колотящимся как у загнанного зверя, он брал телефон и в отчаянии искал в интернете: «симптомы шизофрении», «нарколепсия с гипнагогическими галлюцинациями», «синдром навязчивых состояний». Он читал про травму, про вытесненные воспоминания, про то, как психика создаёт целые миры, чтобы спрятаться от боли. Это было логично. У него была травма — смерть матери, холод отца. Его мозг, под давлением возвращения в Корею, стресса от новой должности, создал этот фантастический побег — красивую, трагическую сказку о принце и служанке. А Кан Хана… она просто стала удобным экраном для проекции. Её странность, её специализация, её сходство (казавшееся!) с девушкой из снов — всё это пазл, который его больной разум собрал в бредовую, но стройную картину.

Эта теория была его спасательным кругом. Он цеплялся за неё, как утопающий.

Пока не видел её.

На четвертый день было совещание по системе безопасности музея. Она вошла в конференц-зал с папкой, села напротив, у окна. Она была безупречна: строгий костюм, собранные волосы, лицо — маска профессионала. Он вёл совещание, отдавал распоряжения, но его взгляд то и дело соскальзывал на неё.

И вот, когда один из инженеров начал долго и нудно объяснять преимущества новой системы видеонаблюдения, он увидел. Она устала. Не физически. Она устала душой. Её взгляд, обычно такой острый и сосредоточенный, на миг расфокусировался, упёрся в вазу с искусственной орхидеей на столе. И в этом расфокусе, в этой секунде опущенной охраны, её лицо… преобразилось. Не изменились черты. Изменилось выражение. Исчезла современная жёсткость. Появилась тихая, глубокая, древняя грусть. Та самая, что он видел в обрывке сна, где она подбирала осколки.

А потом она вздохнула. Почти неслышно. И провела рукой по лбу, от виска к виску, тем самым жестом усталости, который он видел вчера ночью во сне — Ари, вытирающая пот со лба после долгой работы в саду.

Джонатан замолчал на полуслове. В зале воцарилась неловкая тишина. Все смотрели на него.

— Директор Ли? — осторожно спросил инженер.
— Продолжайте, — выдавил он, отводя взгляд. Но в голове уже кричала новая мысль, сметающая хлипкие построения психиатрии.

Совпадение? Одна деталь — да. Две — возможно. Но эти глаза, эта грусть, этот жест… Это не проекция. Это не моя фантазия. Это — ОНА. Тот же взгляд. Та же душа.

Ирония была горькой. Он, Джонатан Ли, наследник «Ли Групп», выпускник Kingston, циник и прагматик, сидел и думал о реинкарнации. Он сходил с ума. Он это знал. Но знал и другое: она не была галлюцинацией. Она что-то знала.

Эта мысль укоренилась в нём, раздражающая и неоспоримая. Теперь, глядя на неё, его бесило не её дерзость или холодность. Его бесила эта ускользающая, мимолётная узнаваемость. Её способность на секунду сбросить маску современной женщины и показать то, что пряталось под ней — тень девушки из его ночных кошмаров. Она играла с ним. Должна была играть. Иначе как объяснить эту игру в молчаливые намёки?

Вечером, стоя у окна своего пентхауса, он больше не боролся со снами. Он ждал их. Потому что они, как ни безумно это звучало, были теперь единственной правдой в его жизни. А её лицо, её взгляд в конференц-зале — единственным мостом между этой правдой и реальностью.