Моя тысячелетняя любовь

Глава 13: Горный воздух, пахнущий правдой

Вертолёт, отрезав их от Сеула, выбросил в другой мир. Здесь воздух не был статичным — он двигался, наполненный запахом мокрых камней, нагретой хвои и далёкого, чистого снега с вершин. Звуки города сменились многоголосым хором природы: шум невидимого ручья, перекличка птиц, гулкий стук дятла где-то в вышине. И над всем этим — гулкая, давящая тишина самих гор.

Джонатан вышел первым, и горный воздух ударил ему в лёгкие, чистый и холодный, как удар хлыста. Он на мгновение задохнулся — не от высоты, а от внезапного, острого чувства возвращения. Не в дом, а в состояние. В состояние бдительности, лёгкого напряжения в мышцах, готовности к неожиданностям. Он огляделся, и зелёная стена леса, уходящая вверх, показалась ему не пейзажем, а… границей. Той самой, что отделяла его маленькое поместье от враждебного внешнего мира.

Хана вышла следом, и её первым невольным движением был глубокий, почти болезненный вдох. Для неё этот воздух пах болью и домом. Здесь, среди этих скал и сосен, она когда-то чувствовала себя в большей безопасности, чем в покоях господ. Здесь же всё и рухнуло. Каждый шорох листвы отзывался эхом прошлого.

Стычка первая: Власть и знание.

Их встретил молодой, чрезмерно бодрый руководитель полевых работ, Пак. Он начал с пространного доклада о трудностях логистики. Джонатан слушал минуту, затем резко поднял руку, прерывая его.
— Меня интересуют не тонны вывезенного грунта, а то, что вы нашли. Конкретика. Что именно вскрыли вчера, что потребовало моего срочного присутствия?
Пак замялся. Взгляд его метнулся к Хане, будто ища поддержки у коллеги.
— Э-э… сложно описать. Какое-то помещение. Но не жилое. Странные отметины на камнях. Мы сфотографировали…
— Покажите, — отрезал Джонатан и двинулся вперёд по тропе, даже не дожидаясь проводника.

Пак бросил умоляющий взгляд Хане. Она, избегая его глаз, тихо сказала:
— Лучше ведите. И будьте точны в деталях. Директор Ли не терпит расплывчатости.
Она произнесла это без эмоций, но внутри её кольнуло. Она защищала его авторитет, даже зная, что этот авторитет сейчас — обоюдоострое оружие, направленное, в том числе, и на неё.

Путь к раскопу: Вынужденная близость.

Тропа оказалась круче и уже, чем выглядела на схеме. Идти пришлось гуськом. Джонатан шёл первым, его шаг был быстрым и уверенным, как будто он инстинктивно знал, где можно наступить. Хана шла следом, и ей приходилось постоянно смотреть под ноги, чтобы не оступиться. Её взгляд то и дело задерживался на его спине — на том, как ложатся складки на полевой куртке, на линии плеч. Слишком знакомый силуэт, на ложившийся на тысячу других воспоминаний. Она ловила себя на этом и сердито отводила глаза.

Он вдруг остановился, не оборачиваясь, и жестом указал вниз.
— Здесь скользко. Корни.
Она кивнула, хотя он этого не видел, и осторожно обошла указанное место. Через несколько минут она сама сказала, глядя на развилку:
— Направо. Налево тропа завалена после прошлогоднего тайфуна.
Он обернулся, брови удивлённо поползли вверх.
— Откуда вы знаете?
— Спутниковые снимки и отчёт о состоянии исторических троп за прошлый год, — сухо ответила она. — Я изучала всё, что связано с локацией.
Он лишь фыркнул и повернул направо. Но в его молчании читалось некое, пусть неохотное, признание её компетентности.

Стычка вторая: Сердце из камня.

Раскоп открылся перед ними неожиданно: расчищенная площадка на небольшом горном уступе. В центре — не фундамент, а нечто вроде низкой, полуразрушенной каменной платформы с остатками колонн. Место было продуваемым всеми ветрами и пронзительно одиноким. Не для жилья. Для чего-то иного.

Джонатан замер на краю площадки. Его лицо стало маской. Не эмоций — их отсутствия. Такое бывает, когда чувств слишком много, и мозг отключает всё, чтобы не сломаться. Он смотрел на груду камней, и Хана видела, как дрогнула мышца на его скуле.

Пак, стараясь быть полезным, подсунул ей находку. Не в лотке, а просто на ладони. Небольшая каменная плитка, грубо обтёсанная, с вырезанным на одной стороне схематичным изображением… горы и сосны. Детский рисунок на камне. Игрушка? Оберег?

Хана взяла плитку, и мир сузился до размера этой шершавой поверхности. Она помнила этот камень. Кён-Су вырезал его в один из особенно тоскливых дней. ««Вот наша гора», — сказал он. — И наша сосна. Чтобы ты не заблудилась, если я вдруг…» Он не договорил.

Её пальцы сжали камень так сильно, что костяшки побелели.
Джонатан, будто притянутый магнитом, подошёл и вырвал плитку из её рук.
— Что это? — его голос был глухим.
— Детская… поделка, — прошептала она, не в силах выдумать ничего лучше. — Возможно, местного ребёнка.
— Из какого века? — он не отводил взгляда от рисунка, водя пальцем по вырезанным линиям.
— Сложно сказать без анализа. Но стиль… грубый, не профессиональный.

Он поднял на неё глаза. В них не было ярости или подозрения. Была страшная, детская растерянность.
— Я… знаю эти линии, — тихо сказал он. — Я чувствую их. Как будто это моя рука их выводила.

Тишина на площадке стала абсолютной. Даже птицы замолчали. Хана видела, как он борется — его дыхание участилось, глаза потеряли фокус. Она ждала, что он упадёт, вспомнит. Но он лишь стиснул зубы, резко встряхнул головой и с силой швырнул камень обратно в руки Паку, будто обжигался.
— Зафиксировать. Упаковать, — выдохнул он и, пошатываясь, отошёл к самому краю уступа, оперившись руками о колени, спиной ко всем.

Хана смотрела на его согнутую спину. Видела, как напряжены его плечи, как он пытается отдышаться, подавить панику, нахлынувшую не из-за высоты, а из глубины собственной души. И в этот момент в её сердце, пробиваясь сквозь пласты вины, страха и долга, проросло новое чувство. Жалость? Нет. Симпатия. Искренняя, человеческая симпатия к Джонатану Ли.

Не к принцу, чья судьба была предопределена рождением и проклятием. А к этому конкретному мужчине. Умному, резкому, одинокому. Которому бросили вызов, с которым не справился бы никто. Который, даже не понимая, что происходит, проявлял невероятную силу духа, пытаясь сохранить контроль. Он был не сосудом для прошлой жизни. Он был личностью. И в этой личности, в его упрямстве, уязвимости и невольной честности, было что-то… притягательное.