Моя тысячелетняя любовь

Глава 15: Тихий страж у потухающего огня

Туман, густой как вата, запеленал хижину, поглотив все звуки и краски мира. Усталость от дороги, стресс от увиденного на раскопе и давящая тишина после бури сделали своё дело. Джонатан, откинувшись в кресле, провалился в тяжёлый, беспокойный сон. Но это не был отдых. Это была пытка.

Кошмар.

Он был в каменной пещере. Тесном, сыром подземелье, воздух в котором пах плесенью, страхом и сладковатой вонью тления — тем самым запахом, что преследовал его в переходе. Его руки были скованные. Перед ним, растворяясь в тенях, стояла фигура в тёмных одеждах. Лица не было видно, но от неё исходил тот самый леденящий холод, что исходил от господина Кима вчера. Голос доносился со всех сторон, шёпотом ползущим по стенам, и это был скрипучий, древний голос из его самых страшных снов:

«Маленький принц… твоё одиночество… такой сочный плод… отдай его… отдай свой гнев… я превращу его в силу… силу стереть тех, кто отверг тебя…»

Джонатан (Кён-Су) чувствовал, как чёрная ярость поднимается к горлу. Что-то что обещало освобождение. Он был на грани.

И в этот миг в темноте мелькнуло другое лицо. Неясное, размытое слезами, но с такими знакомыми, полными немого ужаса глазами. Женские глаза. Они смотрели на него не с осуждением, а с невыносимой болью.

Реальность.

Хана не спала. Она сидела на полу у потухающего камина, скрестив ноги, и наблюдала за спящим Джонатаном. Его лицо было искажено гримасой муки, веки дёргались, по вискам струился пот. Он сдавленно стонал, его пальцы вцепились в подлокотники кресла, суставы побелели. Она знала этот кошмар. Она чувствовала его эхо в своей собственной душе — отголосок того самого момента, когда сделка висела на волоске.

Она встала беззвучно, как тень. Не будить его было важно — резкий выход из такого сна мог оставить шрам в сознании. Она достала из своего рюкзака небольшую льняную сумочку. Ритуал, который она задумала, был не магией в привычном смысле. Это была настройка резонанса. Попытка с помощью слабого, чистого сигнала её собственного духа «заглушить» шумящую в нём тьму, хотя бы на время.

Она бросила в тлеющие уголья щепотку высушенных листьев мирта и лепестков хризантемы — не для дыма, а для запаха. Возник лёгкий, чистый аромат, напоминающий о солнечных днях и покое. Затем она тремя пальцами взяла щепотку морской соли и, не приближаясь к нему вплотную, медленно обошла его кресло по кругу, позволяя соли тонкой струйкой падать на деревянный пол, замыкая периметр.

Последним она достала гладкий чёрный речной камень, который носила с собой годами — камень с того самого берега, где когда-то Кён-Су учил её читать. Она зажала его в ладони, согревая, и села напротив него, на пол, вне круга соли. Закрыв глаза, она не шептала заклинаний. Она вспоминала. Не трагедию. А тихие моменты. Как он смеялся, уронив чернильницу. Как он с серьёзным видом объяснял ей названия созвездий. Как они молча смотрели на первый снег. Она наполняла пространство между ними не силой, а памятью о свете, который существовал до тьмы. Она направляла этот слабый, тёплый сигнал не в его разум, а в саму ткань кошмара, как маяк в тумане.

Джонатан во сне вдруг почувствовал, что тягучий голос демона стал удаляться, терять чёткость. А тот мучительный, жгучий взгляд полных боли глаз… стал мягче. В нём появилась грусть, а потом и что-то вроде… надежды. Оковы на его запястьях не исчезли, но перестали давить. Воздух в каменном мешке перестал пахнуть смертью, в нём повеяло слабым, едва уловимым ароматом… хризантем и солнца? И тишиной. Не зловещей, а умиротворяющей.

Его тело в кресле постепенно расслабилось. Дыхание выровнялось, глубоким и ровным. Гримаса боли сошла с его лица, сменившись усталым, но мирным выражением. Он погрузился в сон без сновидений, в тёмную, целительную пустоту.

Хана открыла глаза. Она была бледна, под глазами залегли тени. Этот ритуал отнял у неё немало сил — не мистических, а душевных. Она долго смотрела на его спокойное лицо, и в её груди шевельнулось что-то острое и щемящее. Защитница. Она снова была его защитницей. Только теперь не как служанка, спасающая принца от физической угрозы. А как женщина, охраняющая покой мужчины, замученного призраками, в которые он не верит.

Осторожно, чтобы не нарушить тишину, она поднялась, накинула на него своё грубое одеяло, отошла к своему креслу и, наконец, позволила себе сомкнуть глаза. На улице медленно, очень медленно, начинало светать.

Утро. Возвращение.

Джонатан проснулся от луча солнца. Он сел, ощущая необычайную лёгкость в голове. Впервые за много недель он не проснулся с ощущением, что его череп вот-вот треснет от давления. Кошмар отступил, оставив после себя лишь смутное, неприятное воспоминание, как синяк, который уже не болит, но напоминает об ударе.

Он увидел Хану. Она дремала в своём кресле, завернувшись в тонкий плед, выглядела бледной и уставшей. На полу у его кресла он заметил тонкую, почти невидимую блестящую полоску. Он наклонился, потрогал пальцем. Соль. И в воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева, витал слабый, почти улетучившийся аромат чего-то цветочного и чистого.

Он посмотрел на неё с новым, острым интересом. Она что-то сделала. Пока он спал. И это «что-то» подарило ему первую спокойную ночь. Это не было совпадением. Это было действием.

Он молча собрал вещи, вышел наружу в хрустальный, промытый дождём воздух. Его мысли были ясными, как горное небо. Впервые за долгое время в голове стояла не паника, а молчаливая, тяжёлая ясность.

Он не понимал, что именно происходит. Но ощущения, острые и неоспоримые, выстроились в простой, неумолимый порядок:

1. Кан Хана — его единственный ориентир в этом безумии. Её знания, её страх, её странные действия — всё это было частью правды. Она не просто наблюдала за его болезнью. Она взаимодействовала с ней. Та соль на полу, этот удивительно спокойный сон после недель кошмаров — это был не случай. Это был результат. Она что-то сделала. И это «что-то» работало. Она перестала быть загадкой. Она стала… ключом. Единственной реальной точкой опоры в рушащемся мире.
2. Он устал быть пешкой. Сны диктовали ему правила. Воспоминания-призраки ломали его волю. Он был пассивным зрителем в спектакле собственного распада. Этому конец. Эта ночь, этот странный покой, подаренный её молчаливыми действиями, показали: на происходящее можно влиять. Он больше не будет просто ждать следующего удара. Если эти видения, эти обрывки — часть его, значит, он должен овладеть ими. Или хотя бы понять их достаточно, чтобы перестать бояться.
3. Правда — вот его цель. Не диагноз врача, не логичное объяснение. А та самая, сырая, неудобная правда, которую она так яростно прячет за ледяным взглядом и профессиональными отговорками. Он будет её искать. Не как безумец, ломящийся в закрытые двери, а как исследователь. Он будет читать знаки в её поведении, в своих снах, в этих внезапных вспышках «памяти». Он будет собирать свою правду по крупицам, и она, Хана, будет его главным источником — пусть невольным, пусть сопротивляющимся.