Моя тысячелетняя любовь

Глава 18: Принц-призрак во дворце теней

Поздний Чосон. За пределами шумного, интригами пропитанного дворца Кёнбоккун, в уединённой горной долине, стояло скромное поместье. Место ссылки. Место забвения. Здесь, вдали от столичного блеска, вырос принц Ли Кён-Су.

Ему шёл двадцатый год, и он был живым оскорблением для тех, кто надеялся, что изгнание сломит его. Закалённый горным воздухом и одиночеством, он не был похож на изнеженных дворцовых принцев. Его красота была дикой, неприрученной, с оттенком опасности.

Внешность, рождённая из противоречий:

• Стать: Высокий и прямой, как ствол молодой сосны на скале. Плечи, не знавшие тяжести доспехов, но несущие груз отверженности, были широкими. Его осанка не была вычурно-аристократичной — она была естественно царственной, породой, которую не скрыть грубой одеждой.
• Лицо: Овал, высеченный из холодного, белого нефрита. Скулы — высокие и резкие, словно очерченные тушью мастером суми-э. Брови — тёмные, соболиные, сломанные у переносицы лёгкой складкой вечной настороженности. Но главное — глаза. Необычайно большие, с тяжёлым, полуприкрытым веком, что придавало взгляду томную, почти сонную глубину. Их разрез был безупречным, а цвет… Цвет менялся, как вода в горном озере: от тёмного, почти чёрного агата в гневе до прозрачного янтаря в редкие мгновения, когда он смотрел на закат или… на неё. В их глубине жили два принца: один — яростный, обиженный на весь мир, другой — наблюдательный, умный не по годам, успевший прочесть в одиночестве больше свитков, чем иные придворные за всю жизнь.
• Уста: Чётко очерченные, обычно сжатые в тонкую, насмешливую или презрительную линию. Но когда он улыбался (а улыбался он всё реже), в уголках губ появлялись едва заметные ямочки, предательски напоминавшие о том мальчике, что когда-то делился кунжутными хлопьями.
• Руки: Длинные пальцы аристократа, но с мозолями от лука и меча, которыми он овладел не для войны, а чтобы заглушить ярость. На правой — тонкий, почти невидимый шрам от пореза осколком нефрита, который он в порыве гнева разбил о камень.

Он был идеальным принцем. И в этом была его трагедия. Император, его отец, стареющий и параноидальный, начал замечать донесения своих шпионов. «Принц растёт. Народ в округе шепчется о его справедливости и уме. Солдаты из местного гарнизона уважают его меткость и силу». Для императора, у которого были более любимые, но менее одарённые сыновья от главной жены, Кён-Су из жалкого изгнанника превратился в угрозу.

И вот пришёл вызов. Не прямой. Император приказал Кён-Су явиться в столицу на осенний праздник Луны — формальная вежливость, за которой скрывалась проверка. Проверка того, можно ли его контролировать, купить, запугать… или же нужно уничтожить.

Встреча в лабиринте власти.

Дворцовые покои встретили его ледяным молчанием и десятками колючих взглядов. Он шёл по полированным полам, чувствуя себя волком, зашедшим в питомник породистых псов. И тут, в одном из бесчисленных переходов, его остановил голос. Скрипучий, как ветер в сухих бамбуковых стеблях, и сладкий, как забродивший мёд.

— Ваше высочество. Какая неожиданная… честь.

Кён-Су обернулся. Перед ним стоял человек в тёмно-синих одеждах советника. Лицо его было узким, умным, с пронзительными глазами, которые казались слишком всевидящими. Чхве Мудок. Алхимик, астролог, доверенное лицо императора. Придворный паук, плетущий сети в тени трона.

Кён-Су помнил его. Смутно, как кошмар из детства. Именно этот голос, тогда ещё более молодой, но уже ядовитый, нашептывал что-то отцу в те страшные дни после смерти его матери, госпожи Чон. Именно после разговора с Мудоком отец впервые посмотрел на маленького Кён-Су не с горем, а с брезгливой злобой, как на нечто осквернившее память любимой наложницы. И именно Мудок, как он позже узнал от старого слуги, «мудро посоветовал» удалить принца подальше от глаз двора, «дабы печаль не подтачивала здоровье Вашего Величества».

— Советник Чхве, — холодно кивнул Кён-Су, не склоняя головы. В его глазах вспыхнула та самая, знакомая Мудоку ярость — чистая, неукротимая.
— Как выросло ваше высочество. И как… похоже. На покойную госпожу Чон, — Мудок сделал паузу, наслаждаясь мгновенным напряжением в плечах принца. — Та же утончённость. Та же… чувствительность души. Жаль, такие натуры редко находят покой в наших суровых стенах.

Это была не похвала. Это было напоминание. «Ты — сын слабой женщины. Ты не принадлежишь сюда. Твоя природа — твоя погибель».
— Покой находится в душе, а не в стенах, советник, — парировал Кён-Су, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — А души, как я слышал, бывают разной крепости.

В глазах Мудока мелькнул искренний, жадный интерес. Он учуял не просто обиду. Он учуял силу. И силу, смешанную с болью, можно обратить в любое русло.
— Мудро изречено, ваше высочество, — почтительно склонил голову советник, но улыбка его была хищной. — Возможно, вам стоит посетить мой скромный павильон перед отъездом. Я собираю кое-какие… древние тексты. О судьбе. О власти. О том, как обратить боль в оружие. Быть может, они покажутся вам любопытными.

Это была первая нить. Паутина начинала плестись. Кён-Су, весь в бешенстве от этой встречи, от всей фальши дворца, чувствовал, как его гордыня и жажда доказать свою значимость шепчут ему: «Пойди. Узнай, что он знает. Используй его. Возьми то, что должно быть твоим по праву».

А где-то далеко, в горном поместье, юная Ари, закончив свою работу, с тревогой смотрела на дорогу, ведущую в столицу. В её ладони лежал тот самый синий цветок, уже засушенный. Она чувствовала, как тёмная туча надвигается на её солнце. Но она была лишь служанкой. И всё, что ей оставалось — молиться духам гор, чтобы они защитили того, кто однажды, в солнечный день, подарил ей крошечную надежду на то, что она не совсем невидима.