Моя тысячелетняя любовь

Глава 20: Пробуждение в камне

Стеклянная крепость не спасла. Тишина пентхауса, обычно леденящая и стерильная, этой ночью гудела низким, едва уловимым напряжением, словно где-то в стенах лопнула несущая балка. Джонатан стоял у панорамного окна, но не видел Сеул. Перед глазами всё ещё стояло её лицо на балконе — бледное, искажённое не страхом, а узнаванием древнего кошмара. И этот запах… гари, горелого мяса и металла. Он чувствовал его до сих пор, въевшимся в слизистую, хотя логика твердила, что это невозможно.

Он лёг, но сон не шёл. Мысли метались, цепляясь за обрывки: её профиль на фоне гор, дрожь в её пальцах, когда она взяла тот камень, холодные глаза Кима… и скрипучий голос из кошмаров, предлагавший «силу».

Усталость наконец накрыла его, как чёрная, липкая волна. И в этот раз провал был не в хаос образов, а в шокирующую, кристальную ясность.

Он не спал. Он стоял.

Под босыми ногами — не паркет, а шершавая, холодная, утоптанная земля, перемешанная со щепками и обломками. Воздух пах не кондиционированной стерильностью, а дымом, пылью, конским потом и чем-то медным — кровью. Звуки обрушились на него стеной: далёкие крики, ржание лошадей, лязг металла, сдавленные стоны. Он был на краю поля. Вернее, на том, что несколько часов назад было рисовым полем, а теперь превратилось в грязную, изрытую людьми и копытами бойню. Сумерки.

На нём была не пижама, а потёртый, пропахший потом и дымом ватный ханбок тёмно-синего цвета, поверх которого на груди и плечах болтались расстёгнутые, помятые доспехи из кожи и металлических пластин. Они не спасли от синяков — каждое движение отзывалось тупой болью в рёбрах. В правой руке он ощущал знакомую, мозолистую тяжесть — большой лук с резной костяной рукоятью. Тетива болталась, порванная. В левой — короткий меч в простых ножнах, на клинке которого, как он знал, не глядя, были зазубрины и бурые подтёки. Его тело ныло от усталости, каждое дыхание обжигало горло пылью и дымом. Это было не «ощущение». Это было его тело. Его усталость. Его ярость.

Это не был сон. Это была память.

Он обернулся. Позади, у подножия поросшего соснами холма, дымились остатки походного лагеря. Знамя — алый иероглиф «Ли» на чёрном поле — висело на сломанном древке. Его знамя. Отряда, который ему «доверили» — насмешка, сброд из провинциальных ополченцев и опальных солдат, которых бросили прикрывать отход основных сил. «Проверили». Предали. Подвели. Оставили, как и рассчитывали.

Ярость закипела в нём снова, свежая, как в тот день. Но под ней — леденящая, тошнотворная пустота. Они все мертвы. Мальчишка-посыльный, старый лучник с вечно мрачными шутками, двое братьев с юга… Все, кто за эти месяцы изгнания стал ему ближе придворных. Потому что какой-то советник в шелковых одеждах нашептал отцу, что «военная кампания закалит характер юного принца, или… избавит двор от проблемы».

«Или».

И вот он стоит один среди трупов и пепла, а в горле комом стоит не крик, а тихий, безумный хохот. Вот оно, его наследство. Не трон. Это поле. Эта смерть. Эта абсолютная, завершённая бессмысленность.

И тогда он почувствовал. Не увидел — почувствовал кожей спины, затекающей в потной, грубой ткани. Присутствие. То самое, сладковато-гнилостное, что исходило от Кима. Оно витало здесь, смешиваясь с запахом разложения, будто ждало своего часа.

Из клубов вечернего тумана, стелящегося по земле между телами, вышел человек. Не в доспехах. В тёмно-серых, дорогих, но простого покроя дорожных одеждах учёного или чиновника, будто случайный путешественник, застигнутый войной. Его лицо было спокойным, почти сочувственным, но в осанке была та же безупречная, ледяная выветренность, что и...

Мысль Джонатана (вмешавшаяся в сон) споткнулась. Чей силуэт это напоминало? Тот же наклон головы. Тот же способ стоять, будто не касаясь земли.

«— Жалкое зрелище, ваше высочество», — произнёс незнакомец, и его голос... Его голос был скрипучим, древним, как ветер в сухих тростниках. Он резанул по нервам Кён-Су, но в голове Джонатана этот звук наложился на другой — бархатный, вежливый голос в подземном переходе: «...некоторые болезни прошлого неизлечимы».

Совпадение? В кошмаре всё спутано.

Кён-Су (потому что это был он, Джонатан чувствовал это кожей) молчал, сжимая рукоять меча. Грубый шёлк портупеи врезался в плечо.

— Вас бросили. Предали, — продолжал незнакомец, делая шаг ближе. Его глаза в сумерках казались просто тёмными впадинами. — Осквернили вашу кровь, использовав как расходный материал. Разве это справедливо?

И тут он улыбнулся. Улыбка была тонкой, учтивой, и от неё по спине Кён-Су пробежал холодок страха, а в душе Джонатана вспыхнула паника узнавания. Эта улыбка! Эта маска вежливости, под которой — ничего! Пустота!

Господин Ким. Мысль, чуждая для Кён-Су, прорвалась в сон, как шип. Секундой раньше это был просто кошмарный образ. Теперь этот образ приобрёл имя. И от этого он стал в тысячу раз реальнее.

— Они смеются над вашей болью, — скрипучий голос стал слаще, убедительнее. — Над вашим одиночеством. Они забрали у вас мать. Теперь забрали честь. Скоро заберут жизнь. Или... может, просто сгноят в следующей такой же канаве.

Кён-Су задрожал — от ярости, от бессилия. Джонатан внутри него кричал: «Это он! Это Ким! Не слушай!» Но это был лишь внутренний голос, не имевший власти в прошлом.

— Чего ты хочешь? — выдохнул Кён-Су, и его голос, хриплый от дыма, слился в восприятии Джонатана с его собственным, современным.

— Я предлагаю переписать правила, — незнакомец (Ким, Мудок, демон — сознание Джонатана металось) раскинул руки, и этот жест был неестественно театральным, как у актёра на древней сцене. — Твоя боль... она такая сочная. Отдай её мне. Я превращу её в силу. В месть. Ты станешь не жертвой. Ты станешь проклятием своего рода.

И в этот миг, под напором ужасающего осознания, два пласта реальности в сознании Джонатана на мгновение слились. Он смотрел глазами Кён-Су на фигуру в серых одеждах, но видел современный тёмно-серый костюм от Brioni. Чёрные, пустые глаза советника наложились на чёрные, пустые глаза члена совета директоров. Скрипучий голос слился с бархатным, произнося одно и то же: «Отдай мне свою боль».