Моя Вампирская Жизнь. Том 1

Глава первая. Последняя смена

Есть три вещи, которые бармен узнаёт о человеке раньше его психотерапевта: сколько он готов врать, кого он на самом деле любит и как звучит его настоящий голос — тот, который вылезает после четвёртой рюмки. За шесть лет за стойкой я выучила и четвёртую вещь: по-настоящему страшные люди не пьют вовсе.

Но об этом позже.

Октябрь в Петербурге пахнет мокрой шерстью, окурками и несбывшимся. К пятнице этот запах настаивается, как дешёвый коньяк, стекает по Лиговскому вниз и скапливается в подвалах. В одном из таких подвалов — между круглосуточной шавермой и нотариальной конторой, тремя ступенями ниже уровня городской суеты — располагался бар «Цоколь». А в «Цоколе» располагалась я.

Меня зовут Женя. В ту ночь мне было двадцать шесть, и я ещё не знала, что слово «было» скоро подойдёт ко мне ближе, чем хотелось бы.

«Цоколь» был маленький и честный: низкие кирпичные своды, из которых при желании можно выковырять историю города, десять посадочных мест у стойки, четыре стола, вечно подмигивающая вывеска и зеркало у меня за спиной — мутное, помнившее ещё девяностые. Хозяин, Ашот Суренович, называл всё это «камерностью». Пожарная инспекция называла иначе, но с инспекцией Ашот Суренович тоже умел разговаривать камерно.

Смена была двойная. Лерка, моя сменщица, утром прислала голосовое: температура тридцать восемь, голос бодрый, на фоне отчётливо разговаривал навигатор. Подозреваю, что температура была у билетов на концерт. Я не злилась. За двойную платили полтора, а мне были нужны любые полтора: мама лежала в кардиологии в Гатчине, и счёт за следующий курс висел надо мной, как сосулька в марте, — все знают, что упадёт, вопрос только кому на голову. Банк писал мне чаще, чем все бывшие, вместе взятые, и, в отличие от бывших, чувства его были серьёзны и оформлены документально.

Дома меня ждал Пельмень — кот, доставшийся мне вместе с комнатой от прежней жилички, в комплекте с тремя банками солёных огурцов и стойким запахом валидола. Пельмень был размером с тумбочку, характером — с прапорщика, и вопрос, кто у кого живёт, считал давно закрытым не в мою пользу.

В общем, у меня была нормальная жизнь. Я говорю это без иронии. Долги, кот, мамины анализы, чужие свадьбы за вторым столом — это и есть нормальная жизнь, просто в рекламе её снимают с другого ракурса.

Пятница шла по расписанию.

За большим столом гулял девичник: шесть девушек отмечали, что седьмая выходит замуж. Судя по тостам, скорее оплакивали. Невеста Кристина к полуночи трижды сообщила залу, что «Дима — надёжный», с каждым разом всё менее уверенно, будто проверяла слово на прочность. На четвёртый раз я поставила перед ней стакан воды и сказала: «За счёт заведения». Она посмотрела на воду, потом на меня — и заплакала. Профессиональное наблюдение: вода в баре — самый жестокий напиток. Она единственная не спорит.

У края стойки, на своём законном табурете, обитал Палыч — доцент философского факультета в отставке и сто пятьдесят граммов «Дербента», растянутые на пять часов. Палыч приходил не пить. Палыч приходил быть.

— Женечка, — говорил он, поднимая палец, отполированный мелом и десятилетиями. — Шопенгауэр учил: жизнь есть маятник между страданием и скукой.

— Поэтому вы берёте коньяк ровно между пивом и пивом?

— Именно поэтому. Я гашу амплитуду.

Около часа ночи мужчина в пиджаке цвета успеха попросил меня улыбнуться — «а то стоишь как на похоронах». Я улыбнулась. Он попросил счёт. Есть у меня такая улыбка, наследственная, по маминой линии: мама ею в своё время останавливала цех.

В два пришло сообщение от мамы — мама в больницах не спит, говорит, там храпят даже стены. «Не куришь? Всё обойдётся». Я не курила уже год. Насчёт второго пункта у меня были вопросы к статистике, но маме я написала: «Знаю. Спи».

В начале четвёртого девичник наконец отбыл: невеста уехала в ночь на такси, прижимая к груди фату и остатки сомнений. Подружки оставили щедрые чаевые и надпись губной помадой на зеркале в туалете: «КРИСТИНА + СВОБОДА». Я не стала стирать. Пусть хоть у кого-то будет.

В половине четвёртого позвонила Гошина жена. Гоша — это наш охранник: сто двадцать килограммов бывшего греко-римского борца и действующего добрейшего человека; он умеет спать стоя, как лошадь, и просыпаться раньше, чем начнутся проблемы. У Гошиной дочки поднялась температура — настоящая, не концертная.

— Иди, — сказала я. — Я сама закрою.

— Точно? — Гоша мял в руках шапку, и шапке было тяжело.

— Гош. Посмотри на этот зал.

Зал к тому времени состоял из Палыча и его амплитуды.

— Ну, — сказал Гоша, что на его языке означало «логично, но душа не на месте», и ушёл.

Запомните этот момент. Я вот запомнила.

Он вошёл без четверти четыре — в тот час, когда даже у Лиговского проспекта садится батарейка.

Колокольчик над дверью звякнул как-то виновато, вполголоса. Вместе с гостем в подвал вошёл холод — не уличный, октябрьский, к которому за ночь притерпеваешься, а другой: ровный, сухой, музейный. Такой стоит в залах, где ничего нельзя трогать руками.

На нём было пальто цвета мокрого асфальта — из тех, что не мнутся и не промокают, потому что не смеют. Возраст не считывался: ему могло быть тридцать пять, могло — шестьдесят; лицо было из тех, по которым время скользит, не оставляя чаевых. И он был красив — той красотой, от которой не теплеет. Так бывает красив хорошо сделанный нож.

Палыч вдруг поёжился, засуетился и попросил счёт. За шесть лет Палыч ни разу не попросил счёт сам — обычно мы с Шопенгауэром под руки выводили его к рассвету. Я приняла к сведению.

Гость сел за стойку ровно посередине — как садятся люди, привыкшие, что края подвинутся сами.

— Красное, — сказал он. Голос у него был как нижняя клавиша старого рояля: слышишь не ухом, а грудной клеткой. — Самое старое, что у вас есть.

Я честно оглядела полку.

— Самое старое, что у нас есть, — это Палыч. Но он уже уходит. Из вин могу предложить саперави позапрошлого года, и то потому, что его никто не берёт.