Моя запретная девочка

Глава 1

Пролог

Снова приникаю к окну, одиноко мерцающему в конце длинного, сумрачного коридора. Пол едва слышно вздыхает под ногами, но не замечаю этого, целиком поглощённый вихрем собственных мыслей. Кажется, будто сам воздух здесь сгустился от тревоги, и физически ощущаю, как она сдавливает мою грудь, сковывает движения, заставляя сердце биться всё отчаяннее, словно пленённая птица, рвущаяся на свободу.

Застываю перед исполинским оконным проёмом. Холодное стекло мелко дрожит под натиском ветра, и крупные капли дождя, сорвавшись, оставляют за собой длинные, извилистые следы, стекающие вниз. В безжалостном танце света и воды отражается моё собственное, мучительное беспокойство. Как же парадоксально: в такие светлые, залитые солнцем дни, в такие тихие, умиротворяющие ночи – моя дочь решила явиться на свет именно сейчас, в разгар этой яростной, неистовой бури.

Ночь давно сомкнула свои объятия над городом, погрузив его в хаос раскатов грома и ослепительных вспышек молний, от которых, кажется, содрогается само здание больницы. Коридоры её полны теней бледных, встревоженных лиц – людей, мечущихся между кабинетами в отчаянных поисках хоть какого-то ответа. Но до них мне нет дела. Единственное, что сейчас имеет значение, – это Лидия и Ирина. Только их хрупкие жизни удерживают меня в этом пропитанном болью месте, только их дыхание связывает меня с ускользающей реальностью.

Отрываюсь от окна, с трудом сдерживая тяжёлый вздох, и, чувствуя, как нервы натянуты до предела, словно струны, вновь начинаю бесцельно бродить взад и вперёд по коридору. Терпение? О, этот ресурс давно исчерпан. Я потерял счёт не только шагам, но и минутам, и бессмысленным взглядам на часы, стрелки которых, кажется, застыли в мучительном ожидании. Каждый круг, который совершаю по этому затхлому коридору, кажется бесконечным, но продолжаю это бессмысленное хождение, отчаянно пытаясь унять нарастающее безумие, клокочущее в моей груди.

Приблизившись к зоне ожидания, вновь встречаюсь взглядом с полными тревоги лицами моих близких. Моя мать. Мой отец. Татьяна – мать Лидии. Они сидят в тягостном молчании, каждый замкнувшись в коконе собственного беспокойства, потому что в этот миг нет слов, способных хоть что-то изменить, хоть как-то облегчить это гнетущее ожидание. Мы все просто ждём. Ждём, пока не произойдёт неизбежное.

– Ради Бога, Вадим! – вдруг раздаётся дрожащий голос матери, вырывая меня из оцепенения. – Сядь, прекрати это бессмысленное метание, ещё немного, и ты доведёшь меня до истерики своими шагами туда-сюда!

Её слова ранят меня, словно лезвие бритвы, скользнувшее по коже. Несколько медсестёр украдкой бросают на нас сочувствующие взгляды, но мне всё равно. Внутри поднимается волна раздражения – неужели она не понимает, что я не могу просто сидеть, сложа руки, в этой атмосфере томительного неведения?

– Родственники Лидии Бариновой! – разносится по длинному, холодному больничному коридору гулкий голос, словно удар колокола, возвещающий о чём-то важном и, возможно, непоправимом.

Резко вскакиваю со стула, и моё сердце на мгновение замирает, словно испуганный зверь. В груди взрывается ледяная волна паники, парализуя волю.

– Это я! – мой голос дрожит, выдавая моё волнение, но изо всех сил стараюсь сохранить подобие самообладания. – Это моя девушка! Доктор, пожалуйста, скажите, могу ли её увидеть? А моя дочь? С ней всё в порядке? – слова срываются с моих губ, одно за другим, словно это единственная нить, удерживающая меня на краю пропасти реальности.

– Успокойся, сынок, дай доктору сказать, – тихо, но с несгибаемой твёрдостью произносит мама, осторожно кладя мне руку на плечо. Её прикосновение должно бы успокаивать, но в моей душе бушует неутихающая буря тревоги.

Я смотрю на доктора – его лицо осунулось, он выглядит измученным, словно эти слова, которые он сейчас произнесёт, даются ему так же тяжело, как мне даётся их мучительное ожидание. Эта секунда растягивается в бесконечность, и страх, медленно пожирающий меня изнутри, становится почти невыносимым.

– Говорите же, доктор! – раздаётся напряжённый, сорвавшийся голос Татьяны, матери Лиды. В её тоне звучит сталь, но в глазах плещется первобытный ужас.

Доктор тяжело вздыхает, словно набираясь сил, поправляет сползшие очки и произносит слова, которые навсегда изменят мою жизнь:

– Ваша дочь родилась, и она здорова.

Я замираю, оглушённый этой неожиданной вестью. Этот миг – словно первый, долгожданный глоток свежего воздуха после долгого, мучительного погружения под воду. Мир вокруг внезапно становится ярче, краски – насыщеннее. Но я нутром чувствую, что он ещё не закончил. Что-то в его усталом голосе, в его потухшем взгляде заставляет моё сердце болезненно сжаться, предчувствуя беду.

– Но? – мой голос звучит приглушённо, как далёкое эхо, отражённое от холодных больничных стен.

Доктор снова тяжело вздыхает, словно ему не хватает воздуха, словно каждое слово причиняет ему физическую боль.

– К сожалению, во время родов возникли осложнения… – он делает мучительную паузу, словно сам не в силах произнести эти роковые слова. – Началось сильное кровотечение. Мы сделали всё возможное, но… Лидия не выжила.

Эти слова звучат чудовищно неправильно, словно чья-то злая шутка, жестокая и бессмысленная. Они в одно мгновение разрушают ту хрупкую реальность, в которой я существовал ещё минуту назад. Тело сковывает ледяной холод, в ушах раздаётся оглушительный звон, заглушающий все остальные звуки. Нет. Этого не может быть. Это какая-то чудовищная ошибка. Нелепая, жестокая ошибка, которая не имеет права на существование.