Моя жизнь под маской

Глава 1. Роковой поворот судьбы.

Я часто думаю о том, что нашу жизнь нельзя просчитать наперёд. Никакая статистика не предскажет тот миг, когда привычный мир рассыплется на осколки. Для меня этим мигом стали пять лет. Возраст, когда сказки ещё кажутся правдой, а самое страшное, что может случиться — это разбитая коленка. Я ошибалась.
Тринадцатого августа 2007 года я лежала на диване, подперев голову руками, и смотрела «Красавицу и Чудовище». Я знала его наизусть, но всё равно замирала, когда Чудовище превращалось в принца. С кухни доносился мамин голос — она с кем-то говорила по телефону, и говорила громко, почти кричала. Наверное, опять неприятности на работе. Раньше, когда папа жил с нами, она после таких разговоров зарывалась лицом ему в плечо, и он гладил её по голове, пока она не переставала всхлипывать. Теперь плеча рядом не было. Мама говорила, что папа просто уехал в командировку и скоро вернётся. Но он всё не приходил и не приходил. Я не понимала, почему, но внутри было пусто и холодно, когда я думала о нём.Я так увлеклась мультиком, что не заметила, как мама подошла и села рядом. От неё пахло привычными духами и ещё чем-то горьким и тяжёлым — таким пахнет, когда мама плакала, даже если слёзы уже высохли. Её глаза, зелёные и красивые, стали красными, а чёрные волосы, которые она обычно расчёсывала гладко, вились мелкими колечками — это всегда значило, что она нервничает.
-Дашунь, — сказала она тихо. — Прости, малыш. Я сегодня не смогу с тобой посидеть. Я обещала, я знаю, но…
Я не дала ей договорить. Просто обхватила её руками за шею и прижалась изо всех сил. Мне было её так жалко, что внутри всё сжималось.
-Мамочка, не надо, — зашептала я. — Ну ничего страшного. Я же тоже иногда не делаю того, что обещаю. Вот, например, обещала не есть конфеты до обеда, а всё равно ем.
Мама всхлипнула, но тут же засмеялась. Чуть-чуть.
-Принцесса , ты моя. Ладно. Тогда обещаю: как только всё утрясётся, мы с тобой испечём клубничный пирог. Самый большой.
— И с кремом?
— Ура! — Я чмокнула её в щёку. — Тогда иди, конечно. А со мной тётя Аня посидит?
— Да. Я уже позвонила ей.
— Мам, а может, я одна? — надула я губы. — Мне же уже пять! Я большая!
— Большая, — кивнула мама. — Такая большая, что в прошлый раз чуть квартиру не спалила, пока я в магазин выходила.
— Но я не виновата! — возмутилась я. — Это масло само стреляло! Как фейерверк! А балкон… я просто смотрела на закат, а дверь взяла и хлопнула!
Мама улыбнулась, но как-то устало.
— Вот именно. С тобой вечно приключения. Так что пусть лучше Аня придёт. Хорошо?
Я вздохнула, делая вид, что уступаю великодушно.
— Ладно. Зови свою Аню.
Тётя Аня была хорошая. Она работала в моём садике, и из-за этого мне многое прощалось: можно было не спать в тихий час, можно было получить лишнюю конфету, можно было чуть больше баловаться. Она вообще была добрая ко всем детям, не только ко мне.
А ещё я знала про неё секрет. У неё был парень, Кирилл. Я видела, как он приходил за ней в садик, такой весёлый, с цветами. Один раз он даже меня шоколадкой угостил, а потом спросил тихонько, чтобы Аня не слышала:
— Даш, а ты не знаешь, что тётя Аня любит?
Я подумала и сказала:
— Клубнику в шоколаде. И когда ей стихи читают.
Он засмеялся и сказал, что я его спасла. А через неделю я видела, как они шли из садика вместе, держались за руки, и Аня улыбалась так, как улыбаются только в сказках. А потом я слышала, как мама говорила по телефону: «Ну надо же, как ловко он её разузнал!» Я тогда очень гордилась. Это же я ему всё рассказала. Значит, это я сделала так, чтобы они были вместе.
Через десять минут пришла тётя Аня. Мама быстро собралась — схватила с тумбочки свою большую чёрную сумку, чмокнула меня в лоб и уже в дверях обернулась:
— Ань, покорми её, там картошка с котлетой. Если захотите — погуляйте. Вот телефон Ксюшиной мамы. Если я задержусь, уложишь её и почитаешь на ночь. «Гарри Поттера» она любит.
— Марин, — Аня взяла её за руку и заглянула в лицо. — Что случилось? Это Миша опять?
— Аня, не надо. — Мама выдернула руку.

— Всё нормально. Я правда в порядке.
Но я видела, что её глаза снова стали мокрыми. Она быстро вытерла их и выскочила за дверь.
Аня постояла минуту, глядя на дверь, а потом тихо, почти неслышно, сказала:
— Козёл. Опять ей изменяет.
Я навострила уши.
— А что значит «изменяет»?
Аня вздрогнула, обернулась, будто забыла, что я тут.
— Ой, Даш… Ну это… когда мужчина и женщина любят друг друга, а потом мужчина начинает любить ещё и другую.
— То есть папа любит не только маму? — уточнила я.
— Ну… вроде того.
— А почему?
— Не знаю, малыш. Люди иногда… делают глупости.
Я надолго задумалась. Папа, значит, плохой. И делает глупости. И мама из-за этого плачет. Я сжала кулаки. Если бы папа был рядом, я бы ему всё высказала. Пусть бы только попробовал обижать маму при мне.
— Аня, — позвала я. — А давай играть?
— Давай, — улыбнулась она, прогоняя грустное лицо. — Показывай свою новую куклу.
Мы поиграли, потом поели. Мама готовила вкусно, даже разогретая картошка была объедение. Потом мы смотрели фильм про девочку Пенелопу, у которой был нос как у поросёнка. Грустный, но красивый. А после фильма я уговорила Аню позвонить Ксюше, чтобы пойти гулять.
Я надела любимую зелёную футболку с Флорой из «Винкс», зелёную юбку и чёрную кепку. Волосы я распустила — они у меня русые, длинные, я их люблю. Мы вышли во двор, и я сразу помчалась к Ксюше. Мы носились по площадке, лазали по турникам и болтали без умолку.
Время пролетело незаметно. Я даже удивилась, когда Аня позвала меня:
— Даша, уже полседьмого, пора!
Я обняла Ксюшу на прощание и подбежала к скамейке. Аня сидела, задумавшись, и смотрела куда-то вдаль. Я присела рядом.
— Мама звонила, — сказала Аня. — Сказала, что скоро будет. Давай пока на закат посмотрим. Смотри, какой красивый.
Я посмотрела. Небо над домами горело оранжевым и розовым, облака вытянулись в длинные полосы, как перья.
— Красиво, — согласилась я. — Аня, а ты о чём думаешь?
Она чуть улыбнулась, не отрывая взгляда от неба.
— О том, что природа удивительная. Вроде каждый день одно и то же, а никогда не надоедает. Знаешь, Даша, природа никогда не бывает некрасивой. Потому что её Бог создал. А он плохого не умеет.
Я подумала и спросила:
— Даже в ноябре?
Аня засмеялась.
— Даже в ноябре. В ноябре она красивая по-своему.
Я кивнула, запоминая.
И тут я увидела маму. Она шла быстрым шагом, немного усталая, но улыбалась нам. Аня поднялась, они обнялись, перебросились парой слов, и Аня ушла.
Мама подошла ко мне, вздохнула, увидев мою кепку набекрень.
— Ну что ты за непоседа, — сказала она ласково и наклонилась поправить.
И тут я снова её заметила.
Женщина в чёрном стояла у дерева возле соседнего подъезда. Я не видела её лица — только тёмный силуэт, длинное пальто, хотя на улице было тепло, и руку, опущенную вдоль тела. В руке что-то блестело. Бутылка, наверное. Она стояла неподвижно и смотрела прямо на нас. Не на меня — на маму.
— Мам… — начала я, но мама уже наклонилась, и её голова закрыла от меня женщину.
А потом женщина рванулась с места.
Я увидела это краем глаза — чёрное пятно, которое вдруг полетело в нашу сторону. Мама ещё не успела выпрямиться, а женщина уже была рядом. Её рука взметнулась вверх, и я увидела, как из бутылки выплёскивается что-то прозрачное. Оно летело прямо в меня, блестя в закатном свете, и в этом полёте было что-то страшно красивое. А потом оно ударило мне в лицо.
Я закричала.
Это была не просто боль, это было что-то чудовищное, что разъедало кожу, впивалось в неё тысячами иголок. Я зажимала глаза, тёрла щёку, но становилось только хуже. Сквозь слёзы я видела, как чёрная фигура разворачивается и бежит прочь, слышала звук каблуков её по асфальту.
— Дашенька! Дашенька, боже мой! — Мама трясущимися руками уже набирала номер, кричала в трубку, а я орала и не могла остановиться. Горело всё: щека, висок, даже ухо. Перед глазами плыли красные круги.
— Сейчас, сейчас, малышка, скорая уже едет, потерпи, пожалуйста, потерпи…
Мама схватила меня на руки, прижала к себе, но даже её объятия не
могли заглушить эту боль. Я слышала, как стучит её сердце — быстро-быстро. Слышала, как где-то рядом заохали бабушки на лавочке. Как залаяла чья-то собака. А потом — вой сирены.
В машине скорой меня положили на носилки, мама сидела рядом, держала за руку и гладила по голове. Я смотрела в потолок и пыталась не плакать, но слёзы текли сами. Фельдшер — молодая тётенька в белом халате — склонилась надо мной, посветила фонариком в глаза, потом тихо сказала маме:
— Похоже, кислота. Неглубоко, но лицо… Боюсь, без операции не обойдётся. Шрамы останутся.
Я не всё поняла из её слов. Но одно поняла точно.
Моя жизнь никогда не будет прежней.
Я не знала тогда, сколько всего впереди: больниц, операций, чужих взглядов и шёпота за спиной. Не знала, что тот вечер станет первой страницей совсем другой книги. Книги, в которой нет места мечтам о свадьбе под звон колоколов. В которой есть только я, моё изуродованное лицо и железное желание выжить. Наперечёт всему.