Мудрость и Мужество

Тревожное известие

Турецкий лагерь, еще недавно кипевший жизнью, теперь представлял собой жалкое зрелище. Поспешно свернутые шатры, брошенное снаряжение, следы паники и беспорядочного отступления – все говорило о сокрушительном поражении.
Поражение не только подорвало дух османской армии. “Удар солнца” старика Йонаса уничтожил большую часть запасов пороха, подготовленного для штурма.
Ахмед-паша прекрасно сознавал, что с остатками порохового склада никакой новый штурм крепости невозможен. Ждать новой партии пороха он тоже не мог.
Несмотря на жесточайшую дисциплину, принятую в османских войсках, среди его воинов после случившегося начались случаи массового бегства. Не помогла даже казнь нескольких пойманных дезертиров.
Страх перед колдовством осажденных, сумевших непонятным взрывом уничтожить самые мощные орудия турецкой армии, был так велик, что пересилил даже привычный ужас перед наказанием за побег. Каждый из дезертиров надеялся, что ему-то удастся спастись.
Через насколько дней, униженный и разбитый, паша принял решение увести остатки своей армии. Осада была снята.

В крепости Эгер царило неистовое ликование. Но победа досталась защитникам дорогой ценой. В бою с янычарами погибли многие. Дункан, жестоко израненный в рукопашной, скончался через несколько часов после боя, не успев прийти в сознание перед смертью. Из оставшихся в живых многие были ранены.

Из венгерских союзников после боя не досчитались оружейника Фе́кете и нескольких подмастерьев. Из уцелевших, почти все были ранены. Бесстрашный фон Теттинген, потерявший много крови, бредил на узкой койке в башне крепости, куда сносили всех раненых.

Сам лэрд Мак-Дугал лежал среди раненых. Его нашли на поле боя, среди тел янычар, с глубокой раной в спину, нанесенной вражеским кинжалом. Его огромный клеймор, обагренный кровью, лежал рядом. С трудом его донесли до одной из комнат в крепости, где ему была оказана помощь. Рана была серьезной, и горячка уже начала одолевать его.

Старый Йонас, чье лицо еще больше осунулось после бессонных ночей, не отходил от пострадавших. Только теперь всем в городе стало ясно, как велики были познания старика. Хотя больше половины его пациентов получили тяжелые раны, Дункан оказался единственным, кого не удалось вырвать из когтей смерти. Да и то только потому, что солдаты, занятые поисками своего лэрда после сражения, не сразу хватились лейтенанта. Смерть наступила, когда его еще несли в крепость.

Йонасу помогали все женщины города. За Лэрдом Алистером ухаживала молодая женщина, с лицом, изможденным горем, но добрыми глазами. Это была Илона, вдова Йозефа Фе́кете. С нежностью и заботой она прикладывала к ране Алистера прохладные компрессы, меняла повязки и давала ему пить лекарства, приготовленные Йонасом. Она знала, что этот шотландский воин спас город и ее детей. Она чувствовала себя обязанной ему настолько, что Йонасу иногда приходилось буквально принуждать к отдыху, уступая место другим женщинам.
Однако, по глазам старика, даже в этот момент было понятно, что он лучше самой Илоны понимал, что с ней происходит. Его взгляды не оставались незаметными, и она, чувствуя смущение, удалялась к себе домой, чтобы после нескольких часов тревожного сна поспешить обратно в крепость.

Несмотря на все это, настроение у всех в крепости было праздничным.
Виноторговец Герхардт Шпайер, боясь ответственности за свое недавнее поведение, не поскупился. Его слуги выкатывали из погребов бочки с лучшим венгерским и итальянским вином, вереница кувшинов потянулась прямо к крепости. Хмельной напиток лился рекой, смывая усталость и горечь последних дней.

Шотландцы и венгры опустошали кружки, обмениваясь шутками, вспоминая недавнее сражение. Многие легкораненые, несмотря на строгие запреты Йонаса, покинули койки, чтобы праздновать победу со всеми. Сам старик, несмотря на усталость, не позволил себе ни капли вина, занимаясь ранеными.

Только Фергус не принимал участия в общем ликовании. Он не мог ни есть, ни пить. Боль от утраты Дункана, которого он любил, как родного брата, и раны Алистера привели его в глубокую печаль. Его мрачное лицо выделялось среди пирующих, как сквозь пелену доносились до него крики ликования, еще больше растравляя душевные раны. Он сжал зубы, пытаясь подавить стон.

Сержант Финн, пошатываясь, подошел к нему, протягивая кружку с вином.
«С… старина, — выдавил он из себя, отчаянно икая. — Д..да, да, что это ты! Мы же… ээ, празднуем! Ну, в…выпей, ээ, ну!»

Фергус, едва удостоив его холодным взглядом, резким движением отодвинул кружку в сторону. Несколько капель вина пролилось на стол.

«Перепились как свиньи, — презрительно процедил он. — А что там, забыли уже?»
Он показал рукой наверх, в сторону комнаты, где лежал раненый Алистер. Смущенный Финн, подхватив кружку, отошел в сторону.

Внезапно, сквозь шум праздника, в башню ворвался один из часовых.
«Фергус, — крикнул он. — Там, у крепости, какой-то гонец, требует впустить его.»

«Откуда?» — Фергус резко поднялся из-за стола.

«Говорит, из Буды, от самого короля. Будто бы у него очень срочное донесение.»

«Сейчас посмотрим, что он за птица,» — лейтенант направился к выходу.