Мудрый Еремей

Мудрый Еремей

В земле белорусской, в деревеньке малой, что меж лесов да болот притаилась, жил-был казак именем Еремей. Двадцать пять лет отслужил он царю и отечеству, а как срок вышел — вернулся в родную избу, к жене своей, Ефросинье, и к чадам малым. Грамоте разумел, в молитвах твёрд был, и всяк в округе знал: Еремей — человек совести и чести.
Быт их был небогат, но чист. Изба рубленая, печь натоплена, на столе — хлеб да квас, а по праздникам — пироги с грибами да ягодами. Пятеро детей у них народилось: старшая Фотинья, что по-гречески «светлая» значит, Ксения, Павел, Илларион и младший Лахирь. Фотинья голосом чистым в церковном хоре пела, а вся семья по воскресеньям в храм ходила, Богу молилась.

Жизнь текла своим чередом: сеяли рожь, скотину держали, в лес за ягодами да грибами ходили. Не богато жили, но по совести, и не было меж ними ни зависти, ни злобы.

Да только не всем по душе была праведность Еремеева. Был у него враг лютый, завистник чёрный, именем Актуб. Злой человек был, страшный: глаза как угли, речи лживые, а сердце — камень. Всё норовил Еремея со свету сжить: то чарку хмельную поднесёт, чтоб от веры отвратить, то чужое добро подбросит, чтоб на краже словить. Но Еремей твёрд был: не поддавался ни на соблазн, ни на обман.

Жил Еремей по завету Христову: «Ударили по одной щеке — подставь другую». И хоть много горя терпел от Актуба, прощал ему всякое зло, молился за душу его чёрную.
А в том мире был обычай древний и страшный: как исполнится человеку двадцать лет, приходят к нему вестники. И дают право единое — назвать число душ, что отнять можно без суда и без вины. Право это не купишь, не продашь, а даруется оно каждому при рождении. Кто сколько назовёт — столько и может убить безнаказанно, по закону.
И вот настал день, когда пришли к Еремею. Вошли в избу, поклонились низко, спросили: — Скажи, Еремей, сколько душ отнять желаешь? Назови число — и будет по слову твоему.
Еремей же, человек набожный и мудрый, встал перед ними прямо, перекрестился на образа и молвил: — Не мне судить о жизни и смерти. Заповедь Божию помню: «Не убий». Не желаю я никому зла чинить, ни единой души не отниму. Пусть будет по воле Божией.

Удивились вестники, но закон был таков: право дано — но не принуждён. И ушли они, оставив Еремея в покое.
А Актуб, прознав о том, ещё пуще озлобился. Стал он по деревне шептать: «Слабый Еремей, трус! Даже права на убийство не взял — боится!» Но люди мудрые только головами качали: знали цену правде и совести.
И вот однажды Актуб такое зло сотворил, что даже камень бы возопил. Взял он старшую дочь Еремея, Фотинью, да напугал до смерти: надел ей мешок на голову и в воду толкнул. С тех пор Фотинья с разумом рассталась — не ела, не пила, сидела в углу да шептала что-то невнятное. Свет в доме погас.
Долго таил Еремей в сердце своём боль за Фотинью, но не мог он жить в неведении. Пошёл он по деревне, расспрашивал людей, и вот старуха одна, что всё видит, да помалкивает, шепнула ему: «То Актуб, злодей, над Фотиньей надругался. Видели люди, как он её к реке вёл, мешок на голову надел».
Вскипело сердце Еремея, но не гневом, а скорбью великой. Перекрестился он, взял посох свой и пошёл к избе Актуба. А тот, как завидел его в окно, вышел на крыльцо, ухмыляется криво, глаза злобой горят.

— А, Еремей! Пришёл-таки! — оскалился Актуб. — Али за правдой пришел? А может, за дракой? Ну, давай, казак, покажи удаль! Я тебя не боюсь!
Еремей же стоял твёрдо, не шелохнулся. Голос его был тих, но каждое слово — как камень.
— Не за дракой я пришёл, Актуб. Не силой меряться. Пришёл я правду узнать. Ты ли Фотинью мою, дитя невинное, до безумия довёл?

Актуб сплюнул под ноги, подбоченился.
— А хоть бы и я? Что ты мне сделаешь? Убьёшь? Так у тебя и права-то нет! Трус ты, Еремей! Власть тебе дали — а ты отказался. Вот и стоишь теперь передо мной, как пёс побитый!
Еремей вздохнул глубоко, посмотрел на врага своего без злобы, а с жалостью.
— Не убью я тебя, Актуб. Не потому, что права нет. А потому, что заповедь Божию преступить страшнее любой кары. «Не убий» — сказано. Но не о том речь. О душе твоей скорблю.

Актуб расхохотался, но в смехе его уже не было прежней силы.
— О душе? Ты мне о душе говоришь? А что мне душа? Живу как хочу! Беру что хочу! И твою Фотинью взял — и ничего мне за это не будет!
Еремей шагнул ближе, голос его стал мягче, как у отца к заблудшему сыну.
— Будет, Актуб. Будет. Не людской суд страшен. Перед Богом все за всё ответ несут. И за слово злое, и за дело чёрное. Думаешь, сила твоя тебя спасёт? Думаешь, если закон людской молчит, так и Бог не видит? Нет. Душа твоя мается, Актуб. Я же вижу. Ты ведь и сам не рад тому, что творишь. Зависть тебя ест, как червь яблоко.
Замолчал Актуб. Усмехаться перестал. Смотрит на Еремея — а в глазах не злоба уже, а тоска лютая.
— А ты, ты-то чего доброго ждёшь? За что держишься? — хрипло спросил он.
— За совесть свою. За веру. За то, что перед Господом чистым стоять хочу. Не в богатстве правда, Актуб. Не во власти. А в том, чтобы душу свою не погубить. Прости тебе Бог грех твой тяжкий. А я, я прощаю тебя.
Сказал так Еремей и пошёл прочь.

Долго стоял Актуб на крыльце, смотрел ему вслед. И впервые за много лет что-то дрогнуло в его чёрством сердце. Вспомнил он мать свою, храм полуразрушенный и заплакал злой человек.
А Еремей вернулся домой, встал на колени перед образами и молился до утра — за Фотинью, за детей своих, и за душу заблудшую, что ещё не поздно спасти.
И с той поры в деревне стали поговаривать: не только праведностью славен Еремей, но и милосердием великим.

В ту ночь, когда Еремей молился перед образами, измученный горем и тревогой, в избу тихо вошла младшая дочь его, Ксения. Семь лет было девочке, а в глазах — мудрость не по годам. Подошла она к отцу, коснулась рукой его плеча и сказала голосом тихим, но твёрдым:
— Батька, не кручинься. Я Фотинью у Бога отмолю. Я умею. Обет дам: сорок дней и сорок ночей на коленях стоять буду, пост держать, молиться денно и нощно. Вернётся к ней разум, вернётся сила.
Вздрогнул Еремей, хотел было запретить дочери такой подвиг — малое дитя ведь, куда ей такое бремя? Но взглянул в глаза Ксении и понял: не остановить её словом, коли вера в ней проснулась. Перекрестил он дочь, слёзы смахнул и сказал:
— Да будет по-твоему, дитятко. Молись. Господь милостив.
И началось в избе Еремея невиданное. С того дня Ксения, отроковица малая, стала на молитву. С утра до вечера, а то и ночью, стояла она на коленях перед образами, не ела почти, только воду пила. Вся семья притихла, затаила дыхание: ждали чуда.
На сороковой день, когда уж и сам Еремей отчаялся, случилось диво. Вдруг раздался в горнице голос Фотиньи — слабый, но ясный: — Где я? Что со мной?
Кинулась к ней Ефросинья, заплакала от радости. А Фотинья села на лавке, огляделась, и вдруг подняла правую руку — ту самую, что без движения была, — и перекрестилась.
— Слава Тебе, Господи! — прошептала она.
Обомлел Еремей: ведь столько дней сестра была как во сне, не ела, не пила, не говорила. А тут — речь вернулась, и рука ожила. Это было первое исцеление в их роду, великое чудо.
С тех пор вся деревня говорила: отмолила Ксения сестру. И вера в доме Еремея стала ещё крепче, а любовь — ещё глубже. И помнили люди: не только силой да правдой жив человек, но и молитвой детской, что горы двигает.

Как сестру Ксения отмолила, сама на неделю слегла. Слабая стала, будто вся сила из неё в молитву ушла. Матушка Ефросинья над ней не спала, отварами поила, а братья Павел и Илларион, хоть и малы ещё, но помогали, чем могли. Лахирь, самый младший, всё у постели сестры сидел, за руку держал. Но поправилась Ксения — детская душа крепка, а вера чиста.

А вскоре случился в деревне случай. Пошёл Актуб в лес, где сам на волка капкан ставил, да сам же в него и попал. Кричал, звал на помощь, кровью истекал — но никто из деревни к нему не пошёл. Помнили люди его злобу, не хотели руку помощи протягивать тому, кто сам другим её не подавал.

Услышал Еремей крики, стал собираться. Взял топор, верёвку, перекрестился.
— Куда ты, Еремей? — встала на пороге Ефросинья. — Он ведь тебя со свету сжить хотел! Дочку твою погубил!
— Не о том речь, жена. Не мне его судить. Господь всё видит.

Вышел он за околицу — а там уж вся деревня собралась. Стоят, перешёптываются.
— Еремей, не ходи! — крикнул кузнец. — Он тебя погубить хотел, а ты его спасать идёшь? — Пусть помучается! — поддакнул кто-то из мужиков. — Сам виноват!
Еремей остановился, обвёл всех взглядом спокойным.
— А если бы вы там лежали? Если бы ваш крик о помощи в лесу звенел? Разве не пошли бы мы друг друга выручать? Не по-христиански это — оставлять человека в беде, какой бы он ни был.
Сказал так и пошёл в лес, не оглядываясь.

Долго шёл на стон, пока не нашёл Актуба. Тот лежал под елью, нога в капкане зажата, лицо бледное, глаза безумные.
— Пришёл всё-таки, пришёл — прохрипел Актуб. — Убей меня лучше! Легче будет!
Еремей молча достал топор...

Разжал капкан. Актуб закричал от боли.
— Молчи, — сказал Еремей. — Терпи. Не тебе одному боль терпеть.

Вытащил он врага своего из капкана, взвалил на плечо и понёс к деревне. Но с той поры нога у Актуба отсохла: год прошёл — высохла она, и ходить он мог только на костыле.
Вернулся Еремей домой молча. А люди в деревне шептались: Господь всё видит. Еремея благословил за милосердие его великое, а Актуба наказал за грехи его тяжкие.
Всё же, что ни делай — а перед Богом за всё ответ держать придётся. И кто по совести живёт — того и беда стороной обходит.

Вернулся Еремей в избу свою, сел у стола, на образа перекрестился. Вошла к нему Ефросинья, встала рядом, а за ней и дети притихли, слушают.
— Видели люди, — начал Еремей негромко, — что не ради славы, не ради похвалы пошёл я в лес. Не мне судить, кто прав, кто виноват. Нет у человека права лишать других жизни, как и сам себя. Бог жизнь дал, и Ему решать, когда забрать. А наше дело — жить по совести, прощать и миловать, как Он нас прощает.

Помолчал, обвёл всех взглядом тёплым.
— Запомните, дети: не в силе правда, а в любви. Не в гневе спасение, а в милосердии. Кто по совести живёт — того и Бог не оставит.
Сказал так и замолчал. А в избе стало тихо-тихо, только лампадка перед иконами потрескивала да ветер в окно шептал.