Мурлыкать и танцевать

4

Элсбет погладила его по голове и спросила:

— Ну вот что ты ругаешься, пушистый? Видишь, и так мне тоскливо. Я бы, может, хотела просто танцевать с графом и ни о чем не думать, но…

— Мррр? — кот важно облизнул лапу и посмотрел ей прямо в глаза. У нее осталось отчетливое ощущение, что он спрашивает: «Но?»

— Но, дорогой мой мохнатый друг, я — это всего лишь я. Глупая некрасивая девица, из всех достоинств которой — богатое приданое. Да, я хотела бы! И чтобы на меня кто-то смотрел, как он, только искренне, и танцевать, гордясь собою, как супруга герцога Орлесского, например — она такая!.. Как статуэтка точеная, и волосы черные, как смоль, и осанка, и походка… куда уж мне.

В общем, хотела бы. Он красивый. Умный. Обаятельный в конце концов! И даже если впрямь останется просто бароном — ну и ладно, такие всегда сами своего добиваются. Но… я не хочу быть никому в тягость. А меж тем, даже тебе жалуюсь, хотя ты просто кот, и уж точно не должен выслушивать чужих горестей. Ты должен молоко пить. Рыбу есть. Птичек ловить и мышек, наверное. Или заморские деликатесы для котов за обе щеки трескать. А я тебе душу изливаю. Знаешь, пушистый, давай я сбегаю на кухню, и, если там кто есть — попрошу молока налить в блюдце. А если совсем все спят или в увольнительной, тогда сама налью. Подожди меня, хорошо?

Не дожидаясь ответа от зверя, Элсбет убежала на кухню. Как она и думала, там никого не обнаружилось, но где стояло молоко она знала — холодильный шкаф им сам Россетти в качестве жеста доброй воли и зачаровывал, и она за ним тогда подглядывала, не удержавшись от желания посмотреть на знаменитого волшебника за работой. Да и всякая мелочь, вроде блюдец… ну показывала, конечно, кухарка.

Да и отец, когда был в дурном настроении, всегда высылал всех слуг, так что немного самой делать нужно было уметь. Утром, к рассвету, они вернутся конечно, но вечер и ночь провели с семьей. Элсбет думала, что это скорее проблемы, чем польза, добираться-то им непросто, но отца такие мелочи не волновали. Когда он хотел, чтоб в доме не было никого постороннего, там никого и не было.

Когда же Элсбет вернулась, то чуть не выронила блюдечко с молоком на пол. На ее кровати развалился сам Россетти, да еще одетый совершенно неприлично — не в мантии, и не в камзоле, нет! Просто в белой рубахе, застегнутой наполовину на черные пуговицы, и в простых брюках из мешковины. Он больше был похож на портового матроса, чем на графа, или придворного мага. И его уж точно не должно было быть здесь!

Поискав взглядом кота, и не обнаружив его, потерявшая дар речи от неожиданности Элсбет поставила блюдце на трюмо возле кровати, подошла к графу, что молча наблюдал за ней из-под полуопущенных пушистых ресниц, и влепила пощечину. Тот тихо рассмеялся, не пытаясь помешать ей или перехватить руку.

— Как вы могли?! — наконец, произнесла она тихим злым шепотом. — Это, в конце концов, подло! Прикидываться безобидным животным, чтобы втереться ко мне в доверие! — если шепотом и можно было кричать, то именно это Элсбет и делала. Щеки ее покраснели, домашнее платье топорщилось на быстро вздымающейся и опускающейся груди, а обычно бледно-голубые глаза потемнели, став скорее бирюзовыми. Словно море в начале шторма.

Граф мечтательно улыбнулся, совершенно не раскаиваясь в содеянном. Если бы Элсбет думала о себе чуть лучше, она решила бы, что он ею любуется. Но это, конечно, совершенно исключено. Посмеяться решил, наглый и бессовестный тип, не иначе! Она открыла было рот, чтобы продолжить свою обличительную речь, но Энрико заговорил раньше:

— Ну что я мог сделать, если честные методы с вами не работают, дорогая Элсбет? — вкрадчиво промурлыкал он. Она густо покраснела, вспомнив почему-то, где этот паразит сидел в облике кота. — Зато теперь я совершенно точно знаю, что я вам симпатичен, а все отказы вызваны исключительно дурью, вложенной в вашу голову папенькой. И еще я убедился в том, что вы любите кошек! Нахожу результат восхитительным и исключительно доволен и своим поступком, и вашей реакцией.

Граф приоткрыл один глаз, как будто своеобразно подмигивая ей, и хлопнул рукой по постели, приглашая ее то ли сесть рядом, то ли… если не лгать хотя бы себе, то Элсбет не знала, хочет она, чтобы за этим жестом скрывалось что-то другое, или нет. Но в любом случае воспитание не позволяло ей поступить так, как хотел этот наглец. Она предпочла сесть на пуф у трюмо, и попыталась прожечь Россетти взглядом. Тот только по-кошачьи фыркнул. Он молчал, явно ожидая какого-то ответа, и Элсбет, для которой тишина была весьма неловкой, наконец, произнесла:

— И что вы теперь будете делать, граф? Надеюсь, покинете мою спальню? Это в конце концов просто совершенно неприлично и неприемлемо! Я незамужняя девушка и ваше присутствие меня компрометирует. Если кто-то узнает…

— Если, — перебил ее Россетти с улыбкой. — А насчет того, что я вас скомпрометирую… несмотря на то, что вам, несомненно, понравится, вас это расстроит, а это в мои планы не входит, — его улыбка стала еще более обворожительной.