Мурлыкать и танцевать

8

***

Вместо недели, на подготовку к помолвке у них оказалось всего три дня — наглый граф обещал ее отцу, что тот получит возможность лоббировать несколько выгодных законов, если свадьба состоится в кратчайшие сроки. Причем, как слышала Элсбет от присутствовавших при разговоре слуг, когда папенька попробовал было возмутиться и сказать что-то вроде: «И все это ради моей уродливой дочурки?», то получил такой взгляд взбалмошного Россетти, что замолк на полуслове, едва не прикусив язык.

Элсбет не была уверена, что это правда, а не приукрашенная легенда, рожденная безусловным обожанием Россетти, но слышала, что после грозного взгляда тот сказал:

— Каждый, кто посмеет сказать грубое слово о моей невесте, и, в будущем, супруге, будет сражаться со мной на магической дуэли. До смерти. Если вы не готовы, извольте держать свои отнюдь не прекрасные порывы при себе.

По крайней мере примерно так она представляла этот разговор по восторженным: «Он обещал зажарить господина живьем, если тот еще раз обидит нашу Элсбет!»

Ну не мог же он в самом деле так прямо и сказать! Зажарить, несомненно, мог. Но сказать?! Он, в конце концов, дворянин, им не положено быть слишком прямолинейными.

Но, как бы то ни было, а свадьба была назначена на день Летнего Солнцестояния, самый длинный день в году. Уж откуда этот… кот выяснил такие подробности о ней, Элсбет не имела ни малейшего представления. Про эту дурацкую детскую мечту она не говорила никому, кроме Марин — своей доверенной служанки, и уж тем более не ждала, чтоб ее кто-то выполнял.

Но Россетти, видно, как-то нашел подход и к Марин тоже, так что ради соблюдения приличий — гласивших, что между помолвкой и свадьбой должно пройти не менее месяца — помолвка была резко ускорена. Так получалось, что между нею и свадьбой в самый длинный день в году ровно месяц и был, и Элсбет невольно улыбалась. Даже несмотря на то, что это означало бесконечную беготню для нее самой.

Госпожа ле Алессан постоянно приводила новых людей, которые что-то ее спрашивали, а Элсбет наблюдала, как Большой Зал в поместье ее отца мгновение за мгновением превращается в волшебное место, от которого веет морем. Вот всегда нежно-розовые стены становятся темно-синими, как небо особенно вдохновляющей ночью.

А вот все окна «оделись» в воздушные бирюзовые шторы, развевающиеся на магическом теплом ветру. И пол теперь выглядел так, словно он стал палубой огромного корабля, а стены украсились картинами Асселини. Конечно, почти наверняка — репродукциями, но как же это было красиво! И синие с белым вазы, в которых горделиво склонялись белые розы и орхидеи…

Где уж он добыл эти заморские цветы — никто Элсбет не рассказывал, но вазы в нишах между окнами ее исключительно радовали. Как и то, что помолвочное печенье было кисловатым лимонным, а не приторно сладким, как было у сестры, а в воздухе пахло морским бризом. Она не знала, пахнет ли точно так настоящий бриз, но этот, волшебный, погружал ее в атмосферу картин, и этого Элсбет было довольно.

А каждый вечер в ее спальне неизменно появлялся один необычайно наглый лоснящийся черный кот. И, как самый настоящий зверь, устраивался в ногах с громким мурчанием. Элсбет ворчала на него, говоря, что теперь-то она прекрасно знает, кто он, но кот лишь приоткрывал синий глаз, говорил «Мррр!», и закрывал обратно. Тем самым совершенно по-кошачьи закрывая тему.

И Элсбет смирилась. Раз уж ему хотелось быть с ней каждый вечер, пусть и в таком пушистом виде, то кто она такая, чтобы запрещать? Вел он себя так, что от настоящего домашнего питомца его отличали только глаза, так что слуги не удивлялись. Решили, наверное, что это такой пушистый подарок Россетти? Элсбет не спрашивала. Она просто засыпала под мурлыканье, просыпалась под него же, и решала, решала, решала.

Три дня, казалось, кончились в одно мгновение, и вот она уже стояла перед самим графом, и отвечала на ритуальный вопрос жрецу в белоснежной мантии.

— Желаете ли вы, Элсбет ле Малони вверить богам обещание стать супругой графа Энрико Россетти, властителя Россетти и Анталузии?

— Желаю, Светлый, — без малейших сомнений ответила она. Руки благообразного старца, их с отцом жреца и поверенного, засветились, и свершилось таинство помолвки.

Они вышли к гостям, уже обрученные, и Энрико хлопнул в ладоши, отчего простое белое платье на ней в одно мгновение превратилось в изящное нежно-бирюзовое одеяние с пышной белоснежной юбкой, которая в танце напоминала пену морской волны.

— Теперь осталось выполнить некоторое количество обещаний, и забрать тебя отсюда, — тихо, с улыбкой произнес он, и закружил ее в первом, открывающем праздник танце.

Следом за графом в танец пустились и приглашенные пары гостей, и все они были в одеждах в оттенках зеленого и синего, отчего изрядно смахивали на бушующее море. Даже сам Россетти оделся в темно-синий камзол, резко контрастирующий с ее платьем!

— И перестать прокрадываться в мою спальню, чтобы мурлыкать мне перед сном? — тихо спросила Элсбет в ответ.

— О, по этим визитам я буду отчаянно скучать! Ты так мило возмущаешься, и так нежно улыбаешься при этом! Кто ж знал, что ключ к сердцу моей любимой женщины не в подарках и ухаживаниях, а в том, чтобы мурлыкать и танцевать?

Элсбет лишь покачала головой, прижимаясь к его плечу. Ей все еще казалось, что про «любимую» — это он преувеличивает, но спорить не хотелось. Слишком дорого ей было ощущение праздника и того, какой уютный у них получался танец на двоих. А ведь она даже не подозревала, что любит танцевать!

***

К тому дню, когда помолвка перетекла в свадьбу, о празднике Элсбет с восхищением говорили даже те, кто раньше относился к ней с презрением. Но главным было не это.

Энрико устроил всё так, что лично на нее оказалось переписанным одно из поместий отца, а на ее имя был открыт счет, и по словам поверенного суммы там могло хватить на несколько десятков лет скромной, но безбедной жизни, и это если деньги не будут работать, принося новые деньги.