Мускулы и яд

ПРОЛОГ

Элли

Первое, что я почувствовала, сорвавшись с края сна в свои девятнадцать лет, была тишина. Она оказалась разной. Сначала тишина стояла бархатная и густая, словно вата в ушах после взрыва. Потом она стала колючей, как иней на коже. А к утру тишина оседала в костях тяжёлой, свинцовой усталостью. Это был ни скрип кровати в комнате общежития «Лайф-Сайенс Холл», ни приглушённый гул кондиционера. Та тишина, что поселилась внутри меня два года назад, поглотила все остальные звуки, и только она осталась от того телефонного звонка.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, подсвеченный оранжевым светом уличных фонарей. Мозг, прекрасно знающий нейрофизиологию горя, беспомощно фиксировал симптомы: мышечная атония, тахикардия, сенсорная депривация. Диагноз назывался «жизнь», а прогноз оставался неясным. Комната пахла старой плитой, пылью и чужими жизнями, и эта чужеродность раздражала кожу. Я провела рукой по лицу, но кожа оставалась сухой. Слёзные железы исчерпали свой лимит и объявили забастовку, поэтому во мне осталась только эта тишина — законченная, идеальная, как тело в саркофаге.

Мой взгляд упал на единственную освещённую точку в комнате — серебряную рамку на прикроватной тумбочке. В рамке застыл Майк, мой брат, в своём вечном семнадцатилетии: синяя футболка с номером двенадцать, мяч под мышкой и улыбка, которая обнажала те самые кривые зубы. Он так и не захотел носить брекеты, и эта его упрямая улыбка осталась со мной. Я протянула руку и взяла рамку. Стекло оказалось холодным, как стекло окуляра микроскопа.

Перед глазами встало воспоминание. Мне восемь лет, я пытаюсь догнать его на велосипеде, а он кричит: «Эй, тормоз, сильнее крути педали, не сачкуй!» Я почти выла в ответ, что не сачкую, и отчаянно работала короткими ногами. Он обернулся, покатился задом наперёд, и его улыбка сияла так ярко, что я зажмурилась. «Сачкуешь, — сказал он. — Потому что если бы не сачковала, ты бы уже догнала. В этой жизни всё решает желание, сильное-сильное желание. Захоти — и ты сможешь летать».

Я так и не успела крикнуть ему в ответ: «Не лети слишком быстро». Теперь этот ответ навсегда застрял у меня в горле колючим комом. Его гонка закончилась на мокром от дождя асфальте, в кювете у трассы шестьдесят семь, всего в пяти милях от дома. Один неверный поворот, одна секунда, одна глупая детская вера в то, что стальные мускулы могут остановить стальной бампер — и Майка не стало.

Я поставила фото на место и потянулась за толстой тетрадью в чёрной коже, лежавшей рядом. Это мой дневник, мой личный учебник по анатомии горя, где каждая глава — вскрытие очередного чувства и одновременно клинический журнал наблюдений. Ручка скрипела, выцарапывая на бумаге слова твёрдые и точные, как скальпель.

Я написала: «Запись от 12 октября. Я изучила их, как учебник. Глава первая: "Мышечная масса как способ коммуникации". Глава вторая: "Громкий смех — лучшая ширма для паники". Они ходят по кампусу как ходячие диагнозы. Хоторн, двадцать два года, последний курс. Сегодня на аллее я заметила его походку: уверенную, но с лёгким перекосом. Левое колено принимает на себя ударную нагрузку неоптимально — классический случай риска разрыва передней крестообразной связки. Хрестоматийно и предсказуемо, и от этого ещё более ненавистно».

Я остановилась и перевела дыхание. В горле стоял тот самый ком невысказанного предупреждения — знакомый и почти уютный в своей постоянности. Я дописала: «Сегодня я снова видела Хоторна. Он смотрел на всех свысока, и в его взгляде читалась та самая простая животная уверенность, которая бесит меня сильнее всего. Он — точная копия тебя, Майк, только до твоего падения. Та же улыбка, тот же блеск в глазах перед лицом неминуемой беды. Иногда, когда я слышу в чьём-то смехе ту же нотку беспечности, я на секунду забываю, что тебя нет. И за эту секунду слабости, за это предательство твоей памяти я ненавижу их снова — с удесятерённой силой».

Я закрыла дневник и прижала ладони к обложке, словно пыталась удержать боль между страницами, как заспиртованный препарат. Где-то в городе выли сирены, но в моей комнате по-прежнему стояла тишина. Эта тишина прочнее бетонных стен, и я ношу её в себе как сосуд, где когда-то хранился смех моего брата.

Я встала и подошла к окну. Внизу, на Северном кампусе, ещё горели огни стадиона. В своём мире грохочущих трибун и сияющих табло двадцатидвухлетний Джексон Хоторн готовился к своей следующей победе. А я, девятнадцатилетняя студентка-второкурсница, стояла в своей тихой комнате на Южном кампусе и готовилась к его будущему падению.

Я сжала кулаки. Я стану реабилитологом. Я буду стоять на краю того самого кювета, в который они все рано или поздно рухнут, и буду протягивать руку. Я делаю это не для того, чтобы спасти их от боли — они сами выбирают эту боль. Я буду вытаскивать их обратно к тем, кто ждёт их дома с невысказанными словами в горле. Я буду лечить их связки и мышцы, потому что своё собственное нутро уже превратилось в шрам из рубцовой ткани, которая не поддаётся реабилитации. Я буду смотреть, как они ломаются, слышать хруст их амбиций, а потом, скрипя зубами, собирать их по кусочкам — и их, и себя.

Я научусь ненавидеть их, сохраняя профессионализм. Или научусь спасать их, отбросив прощение. Этот выбор я ещё не сделала. Возможно, однажды, спасая их, я наконец вытащу из кювета и ту шестнадцатилетнюю девочку, которая так и не крикнула «Осторожней!». Или я просто научусь дышать вместе с этой мыслью.