Муж Против Развода

1 глава.

От лица Розы Альба

Я открыла глаза и увидела балдахин.

Темно-синий бархат, расшитый серебряными нитями. Фамильный герб Альба — скрещенные мечи на фоне горного пика.

Я закричала. Или попыталась — из горла вырвался только хрип.

Я села. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Я ощупывала себя — живот плоский, тело легкое, никакой боли, никакой лихорадки.

Комната была та же. Герцогская спальня в замке Альба. Но что-то было не так. Свет — он был не тот. Запах — он был другой. Все было так, каким я помнила это... когда?

Я встала — босая, в ночной рубашке, которая была мне слегка велика. Подошла к окну. Отдернула штору.

Внутренний двор. Утро. Слуги у конюшни запрягают лошадей. На плацу тренируется стража. Капитан Маркус размахивает руками, командуя. Все как всегда. Кроме...

Я присмотрелась. Фонтан. Его починили. Я помнила, что фонтан был сломан — трещина пошла после прошлогодних морозов. Но сейчас вода била исправно. И еще — клумба у восточной стены. Розы, которые я велела посадить три месяца назад. Их не было. Вместо них рос старый кустарник, который я приказала выкорчевать.

Что за чертовщина?

Я опустила взгляд на свои руки. Кольцо. Обручальное кольцо — серебро с гербом Альба. Я помнила, как в лихорадке оно соскользнуло с исхудавшего пальца и упало на пол. Элиза подняла его и положила на столик у кровати. Но сейчас оно было на месте.

Я умерла. Я помнила, как умерла. Я видела темноту, чувствовала, как уходит жизнь. Я попрощалась с мужем.

Но я была жива.

И тут оно хлынуло — все сразу.

Свадьба. Первая брачная ночь. Холодные месяцы ожидания. Беременность. Анжелика. Выкидыш. Лихорадка. Смерть.

***

Первые месяцы брака я старалась изо всех сил.

Вставать приходилось ни свет ни заря. Замок Альба был огромным — не чета нашему скромному графскому поместью. Здесь было больше ста слуг, три кухни, две библиотеки, оружейная, конюшня на сорок лошадей, псарня, соколятня. Всё это требовало надзора. Всё это требовало твердой женской руки.

Я училась всему на ходу. Бухгалтерские книги, которые вел старый мажордом, поначалу казались мне китайской грамотой. Я просиживала над ними до полуночи, сверяя расходы на зерно, фураж, свечи, жалованье прислуги.

Ключница, госпожа Марта, сухопарая женщина с вечно поджатыми губами, поначалу смотрела на меня с откровенным недоверием. Думала, наверное, что юная герцогиня — пустышка, которая будет только мешать. Но я не отступала. Записывала каждое имя, запоминала каждую мелочь. У кухарки Агнесс — больная мать в деревне, ей нужен лишний выходной раз в месяц. У старшего конюха Томаса — сын-подросток, которого пора пристраивать в ученики к кузнецу. У горничной Элизы — слабые легкие, ей вредно работать в сырых помещениях.

Через два месяца Марта посмотрела на меня с чем-то похожим на уважение.

— Вы хорошо справляетесь, ваша светлость, — сказала она однажды после утреннего обхода.

— Спасибо, Марта, — ответила я, и в груди потеплело.

Но мои старания замечали все, кроме одного человека. Кроме того, ради кого я все это делала.

Герцог почти не бывал дома. Через неделю после свадьбы его вызвали в столицу — какое-то важное совещание с императором. Потом — инспекция северных фортов. Потом — очередная стычка с кочевниками на перевале. Он приезжал на три дня, на пять, максимум на неделю, и снова исчезал.

Каждое его возвращение я встречала в холле. С улыбкой. С вопросом о здоровье. С докладом о делах в замке. Он слушал, кивал, иногда говорил: «Хорошо, продолжайте в том же духе». И уходил к себе в кабинет.

Иногда мне казалось, что я — не жена, а управляющая, которую наняли для ведения хозяйства.

Но я не жаловалась. Я помнила наставления матушки: «Мужчина ценит в женщине терпение. Не будь навязчивой. Дай ему время».

И я давала ему время. Я ждала.

Вечерами, когда он возвращался из поездок, я садилась рядом с ним у камина. Он просматривал какие-то бумаги, карты, донесения. Я брала вышивание или книгу и сидела тихо, боясь нарушить его покой. Иногда я начинала рассказывать ему о том, что случилось за день, — о сгоревшем пироге, о новом сорте роз, который высадил садовник, о том, как младший конюх влюбился в дочку кузнеца.

Мне казалось, что эти истории делают нас ближе. Что так и выглядит семейная жизнь — муж работает, жена делится мелочами. Что именно из таких мелочей и строится близость.

Но однажды, рассказывая о том, как повар пересолил суп и весь замок хохотал, я заметила, что герцог меня не слушает. Его взгляд был прикован к карте. Он даже не кивал — он просто меня не слышал.

Я замолчала на полуслове. Он не заметил.

Потом, конечно, он поднял голову:

— Вы что-то сказали?

— Нет, милорд. Ничего важного.

Я больше не рассказывала ему о мелочах. Я вообще старалась меньше говорить в его присутствии. Мне казалось, что его тяготит моя болтовня.

А позже я поняла главное: ему было неинтересно. Я была неинтересна. Вся моя жизнь, все мои мысли, заботы и радости — все это пролетало мимо него, как осенние листья мимо окна.

Он исполнял супружеский долг — раз в две-три недели, когда бывал дома. Всегда молча. Всегда сдержанно. Иногда мне казалось, что он смотрит сквозь меня — на стену, на герб, на что-то, видимое ему одному. Он ни разу не поцеловал меня за пределами спальни. Ни разу не сказал, что я красивая. Ни разу не спросил, о чем я думаю, чего хочу, о чем мечтаю.

Но я все еще надеялась. Я говорила себе: он просто такой человек. Военный. Привыкший к дисциплине и одиночеству. Он не умеет выражать чувства, но это не значит, что их нет. Надо только подождать. Надо только постараться еще немного.

И однажды, думала я, он посмотрит на меня — и увидит. По-настоящему увидит.

Он посмотрел. Но это было потом. И совсем не так, как я мечтала.

***

Это случилось через четыре месяца после свадьбы.

Герцог вернулся из очередной поездки особенно мрачным. На границе было неспокойно — кочевники объединились под началом какого-то нового вождя и начали крупные набеги. Он почти не выходил из кабинета, совещался с офицерами, рассылал гонцов.