Мужики мясо ели.

Мужики мясо ели.

Дождь хлестал по стеклам старого дома, будто пытался ворваться внутрь. Ветхие ставни скрипели, раскачиваясь на ржавых петлях, а ветер завывал в печной трубе, напоминая звериный вой. Дом стоял на отшибе, в стороне от деревни, окруженный зарослями бурьяна и гнилыми пнями. Когда-то он казался Ивану уютным убежищем. Теперь же – тюрьмой, пропитанной предательством.

Иван стоял у массивного дубового стола, покрытого пятнами от пролитого вина и въевшейся грязи. В руках он держал нож – старый, с зазубренным лезвием, потемневшим от времени и постоянного использования. Лезвие блестело в свете масляной лампы, отбрасывая дрожащие блики на стены, увешанные охотничьими трофеями: головы кабана, волка и лисы смотрели пустыми безжизненными глазницами, будто осуждая его.

Иван нарезал мясо. Куски были крупными, неровными, с прослойками жира и сухожилий. Розовый цвет с багровыми прожилками, запах сладковатый, с металлическим оттенком, не похожий на обычный мясной. Иван вдыхал его глубоко, почти с наслаждением. Этот запах был ему знаком. Слишком знаком.

В комнате трещали поленья, бросая оранжевые отблески на пол, усыпанный опилками и засохшими листьями. На стене тикали старинные часы с маятником – их мерный стук сливался с каплями дождя за окном. Иван вытер руки о фартук, перепачканный чем-то темным, и обернулся к гостям.

- Ну что, братцы, садитесь, - хрипло сказал он. Голос звучал ровно, но в глазах, глубоко посаженных под густыми бровями, мерцало что-то дикое. – Сегодня я вас угощу так, что запомните на всю жизнь.

За столом уже сидели трое.

Петр был кузнецом. Его волосатые руки сжимали кружку с пивом, на лице – привычная ухмылка, но глаза беспокойно бегали. Он первым заговорил:

- А где же хозяйка? Неужто опять к тетке уехала?

Семен работал на мельнице. Его толстые пальцы теребили край скатерти, испачканной жиром. Он хихикнул, но смех вышел нервным.

- Да ладно тебе, Петь. Может, Ваня ее на рынок отправил?

Охотник Григорий, молчаливый, с впалыми щеками и глазами, в которых всегда таилась какая-то затаенная злость глянул на него. Он хмуро разглядывал мясо на тарелке, будто что-то подозревал.

Иван замер. Нож в его руке дрогнул, лезвие царапнуло доску. Он медленно повернулся, и в этот момент лампа мигнула, на мгновение погрузив комнату во тьму. Когда свет вернулся, его лицо изменилось. Улыбка стала шире, но в ней не было тепла – только что-то холодное, расчетливое.

- Хозяйка… - протянул он, растягивая слова. – Хозяйка сегодня будет на столе.

Тишина ударила по ушам, как пощечина. Даже дождь за окном, казалось, притих.

Петр побледнел. Кружка в его руке задрожала, пиво пролилось на скатерть.

- Ты…ты шутишь? – выдавил он.

- Никаких шуток, - Иван сел во главе стола, положил перед собой тарелку с куском мяса и улыбнулся. – Вы ее любили? Любили. Так вот, теперь она будет с вами. Навсегда.

Три месяца назад.

Иван вернулся домой раньше обычного. Дождь тогда тоже шел – такой же холодный, промозглый. Он открыл дверь и замер. Из спальни доносились голоса – мужской смех, женский стон. Он узнал голос Марины. И голос Петра.

Иван стоял на пороге, мокрый, с сумкой в руке, и смотрел, как его жена, его Марина, извивается под кузнецом. Она смеялась, шептала что-то, а потом увидела его. Улыбка на ее лице сменилась испугом, но лишь на мгновение.

- Ваня, - сказала она, - ты не так понял…

Он ничего не ответил. Просто развернулся и вышел. В тот момент что-то внутри него сломалось.

- Что ты несешь, Ваня? – Семен нервно хохотнул, но его лицо стало пепельно-серым. – Шутишь так?

- О, нет, - Иван взял кусок мяса вилкой, поднес к губам. – Это не шутка. Это правда. И вы сейчас ее проглотите.

Он откусил. Кровь – или то, что ее заменяло, - потекла по подбородку. Он вытер ее тыльной стороной ладони и облизнулся.

- Вкусно, - прошептал он. – Очень вкусно.

Григорий резко встал, опрокинул стул. Его лицо исказилось от ужаса и ярости.

- Да ты с ума сошел!

- Сошел, - согласился Иван. – Но не сейчас. А тогда, когда узнал, что вы все…делили ее со мной. По очереди. Как будто она – вещь.

Он встал, подошел к шкафу и достал оттуда что-то, завернутое в тряпку. Развернул – и на стол упала женская рука. Пальцы были изуродованы, ногти обломаны, но кольцо на безымянном пальце тускло блеснуло.

- Узнаете? – прошипел Иван. – Это ее. Той, что вы так любили.

Семен застонал и закрыл лицо руками. Петр попятился к двери, но Иван резко обернулся.

- Куда? – его голос стал низким, звериным. – Вы думали, я не узнаю? Думаете, можно просто так взять и забрать у меня все? Нет. Теперь вы будете носить ее в себе. Каждый кусок, который вы съели – это она. Каждая капля крови, что течет в вас – ее кровь.

Комната наполнилась запахом железа и чего-то еще, сладковатого, тошнотворного. Лампа снова мигнула, и тени на стенах зашевелились, будто ожили. Петр отшатнулся к стене, его лицо исказилось, руки дрожали.

- Ты…ты ее убил? – прошептал он, с трудом выдавливая слова.

Иван рассмеялся. Звук был похож на скрип ржавых петель, от него по спине пробежали мурашки.

- Убил? – он покачал головой. – О, нет. Я сделал кое-что получше. Я дал ей новую жизнь. В вас.

Он медленно обошел стол, разглядывая каждого из них, словно выбирая, кто будет следующим. Его глаза блестели в полумраке, как у зверя.

- Вы думали, я ничего не знаю? – продолжил он. – Вы думали, можно просто так приходить в мой дом, спать с моей женой, а я буду делать вид, что ничего не замечаю?

Два месяца назад.

Иван шел по деревне, опустив голову. Люди косились на него, перешептывались. Он слышал обрывки фраз: «Бедняга Ваня…», «А Марина-то, гляди, опять с кем-то…», «Да она ж ему на глаза не показывается».

Он свернул к кабаку. Внутри было шумно, дымно. За одним из столов сидели Петр, Семен и Григорий. Они хохотали, хлопали друг друга по плечам. Марина стояла рядом, наливала им пиво, улыбалась. Когда она увидела Ивана, улыбка на ее лице дрогнула, но она тут же отвернулась, будто его здесь и не было.