Мужская правда

Глава 1. Худший мужчина по версии меня самой

Понедельник начинался так хорошо, что это должно было меня насторожить.

Я пришла в офис на двадцать минут раньше обычного — событие настолько редкое, что охранник на первом этаже, дядька с вечно сонным лицом и газетой в руках, даже оторвался от кроссворда, чтобы проводить меня удивлённым взглядом. Я успела взять свой любимый раф с солёной карамелью в кофейне на первом этаже бизнес-центра — спасибо новой бариста, которая уже запомнила мой заказ и не задавала дурацких вопросов про сиропы. Даже дождь за окном казался не серой тоской, а уютным антуражем для написания очередного текста о том, как распознать «своего» человека по первому свиданию. В наушниках играл плейлист «Утро, которое обещает что-то хорошее» — подборка, которую я собрала сама из песен с текстами про новые возможности, светлые перспективы и ту самую любовь, которая вот-вот случится.

Я почти поверила, что сегодня действительно что-то хорошее случится.

Как же глупо. Как же наивно. Как же по-детски глупо верить в приметы, в знаки, в то, что если утро начинается с правильного кофе и правильной музыки, то и день сложится правильно. Я, которая пишет о том, что нужно доверять вселенной, которая учит читательниц открываться новому, сама попалась в эту ловушку — ловушку ожидания чуда. Олег Викторович потом, когда я буду сидеть в его кабинете и слушать то, что он скажет, наверняка назовёт это «розовыми очками». А Матвей Белов, этот ужасный циник, этот человек, которому я посвятила целую разгромную колонку, назвал бы это «самообманом, свойственным женщинам, которые боятся посмотреть правде в глаза».

Но пока я не знала, что меня ждёт. Я шла по коридору редакции, улыбалась коллегам, кивала, чувствуя, как полы моего шерстяного пальто — тёмно-синего, идеально сидящего, купленного на последней распродаже в «ЦУМе» со скидкой семьдесят процентов — красиво развеваются за спиной. Я чувствовала себя героиней того самого фильма, который сама же и высмеивала в личных разговорах с Катей, но втайне пересматривала раз в полгода. Я была готова покорять этот понедельник.

А он, как это обычно бывает, был готов покорять меня.

— Кира, зайди.

Голос Олега Викторовича раздался из динамика внутренней связи ровно в 9:05. Коротко. Без приветствия. Без «доброе утро» и «как дела». Это был тот самый тон, которым он пользовался только в одном случае: когда собирался сообщить что-то, что мне точно не понравится. Я знала этот тон. Я слышала его два года назад, когда он отменил мою авторскую колонку про свидания после тридцати, потому что «рекламодатели не хотят ассоциироваться с темой старения». И год назад, когда он заставил меня переписать статью про развод, убрав оттуда слова про «токсичных мужчин», потому что «мы не хотим ссориться с половиной аудитории».

Этот тон никогда не предвещал ничего хорошего.

Я допила кофе одним глотком, обжигая горло, хотя всегда пила его медленно, смакуя, наслаждаясь каждым глотком. Сейчас мне нужно было, чтобы руки были свободны. Чтобы ничто не отвлекало. Я поправила выбившуюся из небрежного пучка тёмную прядь — непослушные волосы, которые никогда не хотели лежать ровно, сколько бы лака я на них ни выливала — и мысленно перебрала свои грехи за последнюю неделю.

Статья про токсичную маскулинность? Вроде согласована. Колонка про «Почему вы не должны снижать планку»? Тоже прошла, хотя Олег Викторович морщился, когда читал финальную версию, и бормотал что-то про «радикализацию аудитории». Может, он увидел мой пост в сторис, где я подписала фото заката цитатой из Цоя? Хотя нет, Олегу Викторовичу плевать на мои сторис. Он даже соц сеть открывает только по ссылкам из рабочих чатов и никогда не ставит лайки, потому что «это пустая трата времени».

Я постучала в дверь его кабинета. Три коротких удара — стандартный протокол, который он ввёл ещё пять лет назад, чтобы никто не входил без стука, потому что «я могу быть на важном звонке». На самом деле я подозревала, что он просто любит порядок во всём: в документах, в графиках, в людях, которые к нему приходят.

— Войдите.

Кабинет главного редактора пах кофе, типографской краской и тем особенным запахом власти, который появляется, когда человек сидит в большом кожаном кресле, а перед ним — огромный монитор с графиками продаж, которые он может изучать часами, находя закономерности там, где обычный человек увидел бы просто набор цифр. На стенах висели обложки лучших номеров журнала за последние десять лет — моя гордость и моя боль, потому что среди них не было ни одной, где автором спецпроекта значилась бы я. Только «специальные корреспонденты», «редакторы отдела», «над номером работали».

Олег Викторович даже не поднял головы, когда я вошла. Он смотрел на экран так, будто графики только что оскорбили его мать. Пальцы его правой руки барабанили по столу — тихо, ритмично, как метроном, отсчитывающий секунды до моего приговора.

— Садись, — кивнул он на стул напротив.

Я села. Сложила руки на коленях — старый рефлекс ещё со школы, когда я сидела перед директором после того, как меня поймали на списывании. Улыбнулась той самой улыбкой, которая, по отзывам читательниц, делала меня «такой родной и уютной». Улыбкой, за которой я прятала неуверенность и страх.

— Олег Викторович, вы по поводу текста про эмпатию? Я сегодня к вечеру сдам, просто хочу добавить комментарий психолога, наш постоянный эксперт сейчас в отпуске, но я нашла другого специалиста, очень хорошего, с научным подходом, и—

— Кира, — он поднял на меня глаза. Усталые. Цепкие. Читающие всё с полувзгляда. Такие глаза бывают у людей, которые двадцать лет работают с текстами и научились видеть фальшь в любом, даже самом тщательно выверенном предложении. — Сядь ровно. И закрой рот.

Я закрыла рот.

Он развернул монитор так, чтобы мне было видно. График продаж октябрьского номера. Точнее, то, что от него осталось. Столбик, символизирующий наши подписки, смотрелся рядом с прошлогодними показателями как дистрофик среди культуристов. Я видела эти цифры и раньше — отдел маркетинга рассылал отчёты каждую пятницу, но я научилась не обращать на них внимания, потому что если бы я обращала, то просто не смогла бы писать. Не смогла бы верить в то, что делаю.

— Видишь? — спросил он.

— Вижу, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Но это же общий тренд, Олег Викторович. Печатные СМИ теряют аудиторию по всей стране, мы уже обсуждали это на планерке в июне. Нужно больше уходить в онлайн, развивать диджитал-направление, и мои спецпроекты как раз про это — они созданы в первую очередь для цифровой платформы, и там у нас хорошие показатели вовлечённости, если посмотреть не на подписки, а на уникальные просмотры и время чтения…

— Твои спецпроекты, — перебил он, и я замолчала на полуслове, — прекрасны. Они душевные. Они правильные. Там всё про любовь, про доверие, про «он должен смотреть на тебя так, будто ты — единственная женщина в переполненной комнате». Это красиво, Кира. Очень. Правда.

— Спасибо, — осторожно сказала я, чувствуя подвох где-то на уровне интуиции, той самой, на которую я всегда советовала читательницам полагаться.

— И это никому не нужно.

Он откинулся в кресле, и я услышала, как скрипнула кожа. Я моргнула. Один раз. Второй. Олег Викторович редко ругался матом, и если уж он позволял себе такое — значит, ситуация была хуже некуда. Значит, графики действительно приближались к критической отметке. Значит, мои прекрасные, душевные, правильные тексты о любви не приносили журналу ни денег, ни новой аудитории.

— Я не говорю, что ты плохо пишешь, — продолжил он уже более спокойным тоном, и я поняла, что сейчас последует главное. — Ты пишешь хорошо. Лучше, чем большинство в этом отделе. Но твоя аудитория — женщины, которые хотят верить. А знаешь, сколько сейчас женщин, которые хотят верить?

Я промолчала. Я знала ответ. Я чувствовала его кожей, читала в комментариях под своими статьями, слышала в голосах подруг, которые говорили «всё будет хорошо», но сами в это уже не верили.

— Те, у кого всё хорошо, — сказал Олег Викторович, словно читая мои мысли, — не читают статьи про то, как найти любовь. Они счастливы и занимаются своей счастливой жизнью. Ходят в кино, путешествуют, трахаются — извини за откровенность — и не задумываются о том, «правильно ли они себя ведут на свидании». А те, у кого всё плохо, уже устали верить. Они перечитали все твои статьи, Кира. Они знают наизусть, как должен смотреть «тот самый». Они попробовали все техники, все практики, все советы психологов. И знаешь, что они хотят сейчас?

Я снова промолчала.

— Они хотят либо доказательств, что надежда есть, — он поднял палец, — либо честного разговора. Без прикрас. Без «ты достойна лучшего». Без «просто поверь во вселенную». Они хотят, чтобы кто-то сказал им: «Так, девочки, давайте без соплей. Вот как работает этот мир на самом деле. И вот что вам с этим делать».

Он замолчал, давая мне возможность переварить. Я переваривала. И чувствовала, как внутри поднимается волна протеста, смешанная со страхом.

— Я могу изменить угол подачи, — сказала я, понимая, что сопротивляться бесполезно, но всё равно пытаясь сохранить лицо. — Сделать больше практичности, убрать излишнюю эмоциональность, добавить чётких алгоритмов. Я могу…

— Мне не нужны твои изменения.

Он подался вперёд всем телом, и я невольно отодвинулась на стуле. Он положил на стол планшет — свой рабочий планшет в чёрном кожаном чехле, который он никогда никому не давал в руки. На экране было что-то знакомое. Тёмная аватарка с изображением волчьей морды на фоне полной луны. Крупный заголовок белыми буквами. Значок подкаста с миллионом прослушиваний под каждым выпуском.

Я узнала это ещё до того, как успела прочитать название. Узнала по цветовой гамме. По шрифту. По той особенной эстетике «мужской правды», которая была выверена до мелочей — тёмные тона, резкие линии, никакой пастели, никаких округлостей.

«Подлый волк».

Моё сердце пропустило удар. А потом забилось быстрее, как будто пыталось сбежать из грудной клетки, унести меня подальше из этого кабинета, подальше от этого планшета, подальше от этого лица, которое я увидела на экране.

— Нет, — сказала я. Громче, чем планировала.

— Даже не дослушала.

— Олег Викторович, нет. Только не он.

Я смотрела на фотографию на обложке канала, и внутри всё сжималось от смеси страха и злости. Мужчина лет тридцати девяти. Короткая стрижка, волосы тёмные, с ранней сединой на висках, которую он не красил и которая придавала ему вид человека, повидавшего жизнь. Лёгкая небритость, подчёркивающая линию челюсти. Тёмная футболка с круглым вырезом, под которой угадывались широкие плечи и вообще всё телосложение человека, который не проводит дни напролёт в офисе, а скорее всего, занимался чем-то физическим — или продолжает заниматься.

Он не улыбался.

На всех своих фото — я проверила, когда писала ту самую колонку, потому что хотела понять, кто он, этот человек, который учит мужчин быть «альфами», а женщин — «не вестись на эмоции» — на всех своих фото Матвей Белов не улыбался. Он смотрел в камеру так, будто знал про тебя что-то такое, чего не знаешь ты сама. Будто видел твои слабые места, твои страхи, твои тайные мысли, которые ты никогда не произносишь вслух. И это знание делало его снисходительным. Или презрительным. Я так и не научилась различать эти оттенки в его глазах.

Матвей Белов.

«Подлый волк».

Человек, который зарабатывает деньги на том, чтобы разбивать женщинам сердца. Циник. Женоненавистник. Шарлатан от психологии, который называет свои теории «честной биологией», а по сути просто даёт мужчинам индульгенцию быть сволочами. «Это нормально — не звонить три дня». «Это нормально — ставить карьеру выше отношений». «Это нормально — выбирать женщину не сердцем, а головой, потому что любовь — это химия, которая заканчивается через восемнадцать месяцев, а потом остаётся только взаимовыгодное партнёрство».

Я написала о нём колонку три месяца назад. Называлась она «Почему “Подлый волк” не прав (и почему вам не стоит его слушать)». Это был самый сложный текст в моей карьере. Я не просто писала — я разбирала каждый его тезис, каждое видео, каждый подкаст. Я потратила две недели, слушая его хриплый, уверенный голос, который говорил вещи, от которых у меня горели уши. Я злилась. Я кричала в пустоту квартиры, перебивая его записи своими возражениями. Я написала статью с такой злостью, с такой болью, что редактура заняла всего один день — Олег Викторович только убрал несколько личных выпадов, чтобы не было повода для иска о клевете.

Я прошлась по каждому его тезису: «отношения — это сделка», «романтика — это инструмент манипуляции, придуманный женщинами, чтобы контролировать мужчин», «мужчина не может любить женщину, которая не вызывает у него уважения, а уважение вызывают только поступки, а не чувства».

Я назвала его взгляды «архаичной философией пещерного человека, обёрнутой в красивую упаковку псевдоинтеллектуальности».

Статья собрала сто двадцать тысяч просмотров за первую неделю. Три сотни гневных комментариев от его подписчиков, которые предлагали мне «спуститься с небес на землю», «научиться готовить», «перестать продавать иллюзии за деньги» и «попробовать хоть раз построить нормальные отношения, а не учить других». Были и более жёсткие формулировки, которые я не стала перечитывать второй раз.

И ещё были сообщения от женщин. Десятки. Сотни. «Спасибо, что сказали это вслух». «Я слушала его подкаст три месяца и думала, что схожу с ума, потому что его слова расходились с тем, что я чувствовала». «Вы вернули мне веру в себя».

Эти сообщения я перечитывала. Часто.

— Он — яд, — сказала я Олегу Викторовичу, и мой голос прозвучал жёстче, чем я ожидала. — Вы серьёзно? Вы хотите, чтобы я с ним работала?

— Хочу, — спокойно ответил он, и его спокойствие раздражало ещё больше. — И не просто работала. У нас будет спецпроект. Четыре выпуска, финальный эфир. Формат — эксперимент.

— Какой эксперимент? — спросила я, хотя уже знала, что ответ мне не понравится. Знала по тому, как Олег Викторович крутит в руках ручку, как его губы складываются в едва заметную усмешку.

— Ты знаешь его метод. Правила для мужчин, которые делают из них… как он выражается? — Олег Викторович заглянул в планшет, пролистал какие-то заметки. — «Самцов, контролирующих свою жизнь, а не хлюпиков, бегающих за бабами».

— Это омерзительно, — сказала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

— Это продаётся. Но суть не в этом. Суть в том, что вы меняетесь местами.

Я замерла. Руки, сложенные на коленях, напряглись. Пальцы вцепились в ткань брюк.

— Что значит «меняетесь местами»?

— Ты, Кира Вершинина, автор самого романтичного отдела в женском журнале, который учит женщин искать любовь, доверять чувствам и верить в чудеса, будешь жить по правилам Матвея Белова. Полностью. Свидания, общение, поведение — всё по его методичке. Его «законам волчьей стаи», как он это называет. А он, Матвей Белов, Подлый волк, главный циник рунета, разрушитель иллюзий, будет жить по твоим сценариям. Романтические ужины, цветы, комплименты, долгие прогулки под луной, всё, что ты проповедуешь в своих колонках.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова. Я напоминала рыбу, которую выбросили на берег — беспомощную, хватающую ртом воздух, неспособную произнести ни слова.

— Это безумие, — выдохнула я наконец.

— Это гениально, — поправил он. — Два враждующих лагеря. Романтика против цинизма. Хрупкая девушка, вечная мечтательница, пытается выжить в мире суровой реальности, где правят балл «законы волчьей стаи». А матёрый волк, лютый женоненавистник, становится пушистым зайчиком, который носит цветы и говорит комплименты. Ты представляешь, сколько просмотров это соберёт? Сколько обсуждений? Сколько репостов?

Я представляла. И от этого становилось ещё хуже.

— Я не хочу представлять, — мой голос прозвучал глухо, почти шёпотом. — Олег Викторович, я не могу с ним работать. Я его… я его публично унизила. Я назвала его шарлатаном, женоненавистником, духовным гуру быдла — это было в черновиках, но вы же помните, я вам показывала. Он меня ненавидит. Он, наверное, уже готовит ответный ролик, где будет разбирать мою личную жизнь по косточкам.

— Отлично, — пожал плечами Олег Викторович. — Значит, будет честно. Без притворной вежливости. Зрители любят честность. Особенно когда она переходит в открытую конфронтацию.

— Он откажется, — сказала я, хватаясь за соломинку. — Ему не нужен этот проект. У него свой канал, своя аудитория, он и без нас прекрасно зарабатывает. Зачем ему связываться с женским журналом и со мной?

— Он уже согласился.

В кабинете повисла тишина. Я слышала, как за окном капли дождя барабанят по стеклу — монотонно, ритмично, словно отсчитывая секунды до конца моей спокойной жизни. Как где-то в коридоре смеётся секретарша Леночка, которая всегда смеётся по утрам, потому что у неё всё хорошо. Как в моей голове с грохотом рушатся все планы на ближайший месяц — спокойные, предсказуемые, безопасные.

— Что значит «уже согласился»? — переспросила я шёпотом, хотя отлично расслышала каждое слово.

— Я позвонил ему в пятницу вечером, — сказал Олег Викторович, и в его голосе появилась нотка удовлетворения, как у человека, который только что выиграл сложные переговоры. — Объяснил концепцию. Он слушал молча, я думал, что сейчас пошлёт. А потом сказал: «Пусть девчонка попробует пожить в реальном мире, раз уж она так любит учить других. А я пока посмотрю, насколько хрупкими бывают розовые очки, когда их надевают на живого человека». Это цитата. Я записал, чтобы не забыть.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, к ушам, к шее. Девчонка. Реальный мир. Розовые очки.

— Он провокатор, — сказала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. — Он будет надо мной издеваться. Он будет делать это на камеру. Он будет вырезать самые нелепые моменты и выкладывать в свой канал. Он превратит меня в посмешище.

— А ты докажи, что он не прав, — пожал плечами Олег Викторович, и этот жест — такой небрежный, такой спокойный — вывел меня из себя ещё больше. — Ты же веришь в свою философию? Веришь, что романтика работает? Что мужчины могут быть нежными, если им дать шанс? Что любовь — это не сделка, а чудо, которое случается с теми, кто открыт? Вот и покажи. В прямом эфире. На всю страну. Собственным примером.

Я молчала. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода. Я представляла его лицо — этого Матвея, этого «Волка», этого мужчину с тяжёлым взглядом и циничной усмешкой, который наверняка уже потирает руки в предвкушении. Он будет меня ломать. Он будет тыкать меня носом в каждую неудачу, в каждую попытку построить отношения по его правилам, а потом скажет: «Я же говорил. Романтика не работает. Ваши сказки — это просто способ не взрослеть».

— Я не хочу участвовать в его шоу, — сказала я, и в моём голосе прозвучала мольба. Я ненавидела себя за эту мольбу, но ничего не могла с собой поделать.

— Это не его шоу. Это наш проект, — терпеливо объяснил Олег Викторович, как ребёнку. — Ты нужна мне, Кира. Не как романтик. Как профессионал. Как лучший автор спецпроектов в этом журнале. Как человек, который умеет держать удар.

Он посмотрел на меня так, что я поняла: у меня нет выбора. Либо я соглашаюсь, либо меня ждёт полоса статей про «Десять способов убрать жир с боков», про «Пять продуктов, которые спасут вашу кожу после тридцати», про «Как понять, что он не звонит, потому что занят на работе, а не потому, что вы ему безразличны». Либо я буду писать про то, во что сама не верю. Либо я сдам свою позицию.

— Когда начинаем? — спросила я, чувствуя, как внутри разгорается нехороший, азартный огонёк. Тот самый, который появлялся всякий раз, когда мне бросали вызов. Тот самый, который заставлял меня писать лучшие тексты. Тот самый, который я пыталась заглушить, потому что знала: он доведёт меня до беды.

— В среду. Первая встреча в студии. Запишем вступительный выпуск. До этого времени ознакомься с его материалами.

Он подвинул ко мне планшет. На экране был список заголовков. «Правило трёх дней — это для лохов». «Почему мужчина не обязан платить на первом свидании». «Как отличить искренность от манипуляции (спойлер: искренности не существует)». «Десять признаков того, что вами управляют». «Любовь — это химия, а химия заканчивается».

Я взяла планшет так, будто он был заражён радиацией. Экран под пальцами казался горячим, хотя это, конечно, было просто моим воображением.

— И ещё, — Олег Викторович уже смотрел в монитор, пальцы забегали по клавиатуре, давая понять, что разговор окончен и мне пора освободить кабинет для более важных дел. — Постарайтесь не убить друг друга в первой же серии. Договор дороже. И Кира…

Я подняла глаза.

— Он не такой страшный, как ты думаешь.

Я вышла из кабинета с таким чувством, будто только что подписала себе смертный приговор. Ноги были ватными. В горле пересохло. В ушах стоял звон.

В коридоре меня встретила Катя с двумя кружками горячего чая — мой любимый «Зелёный сад» с жасмином, я узнала запах за три шага — и встревоженным лицом. Она всегда чувствовала, когда что-то шло не так. Мы дружили восемь лет, и за это время она научилась читать меня по лицу, по походке, по тому, как я сжимаю губы, когда пытаюсь не расплакаться.

— Ну? — спросила она, протягивая мне кружку. — Что он хотел? У тебя вид такой, будто тебя только что уволили. Или хуже. У тебя вид такой, будто тебя только что вызвали к директору школы за то, что ты нарисовала неприличные картинки на парте.

— Хуже, — сказала я, принимая чай и делая большой глоток, обжигаясь, не чувствуя вкуса. — Меня только что сосватали с Матвеем Беловым.

Катя подавилась. Чай пошёл не в то горло, она закашлялась, замахала руками, и несколько капель попало на её белую блузку, но она даже не обратила на это внимания.

— С кем? — прохрипела она, вытирая глаза. — С тем самым?

— С Подлым волком.

— Тем самым, которого ты назвала «духовным гуру быдла» в черновике, который я умоляла тебя не отправлять?

— Тем самым, — я закрыла глаза, прислонившись спиной к стене. Холодная поверхность проступила сквозь тонкий свитер, и это было почти приятно. — Мы будем вести совместный проект. Четыре выпуска. Я живу по его правилам, он — по моим. И это будет транслироваться на всю страну. На все сотни тысяч его подписчиков и на наши полтора миллиона читательниц.

Катя молчала несколько секунд. Я чувствовала её взгляд, но не открывала глаза.

А потом она рассмеялась.

Так искренне, так громко, так заразительно, что секретарша Леночка обернулась, а из соседнего кабинета выглянул кто-то из отдела новостей. Катя смеялась, держась за живот, смеялась до слёз, до икоты, до того, что начала задыхаться.

— Боже, — выдохнула она наконец, вытирая выступившие слёзы. — Кир, это же идеальный сюжет для твоей же статьи. «Как я встретила свою смерть в образе циника с подкастом». Или «Десять признаков того, что вселенная решила над тобой пошутить».

— Не смешно, — сказала я, но уголки губ уже предательски дрогнули. Потому что Катя была права. Потому что если бы эту историю мне рассказала кто-то другой, я бы тоже рассмеялась.

— Очень смешно. И знаешь что?

— Что?

— Я ставлю на тебя, — она положила руку мне на плечо, сжала, как делала всегда, когда хотела меня подбодрить. — Не потому что ты сильнее. Не потому что ты умнее. А потому что если кто и может доказать этому волку, что он не прав — так это та, кто верит в любовь даже после того, как её ни разу не получила. Ты единственная, кто может посмотреть ему в глаза и сказать: «Ты врёшь». И сделать это так, что он сам в это поверит.

Я открыла было рот, чтобы возразить, сказать, что она переоценивает меня, что я не героиня, что я просто девочка, которая пишет статьи, чтобы не сойти с ума от одиночества. Но Катя уже уходила по коридору, цокая каблуками, оставив меня стоять с чаем и планшетом, на котором светилось лицо мужчины, который теперь должен был стать частью моей жизни.

Я посмотрела на его фотографию. На этот тяжёлый взгляд исподлобья. На жёсткую линию губ, которая, наверное, никогда не улыбалась искренне. На раннюю седину на висках, которая делала его старше, опаснее, опытнее.

Он был красив. Я ненавидела себя за то, что заметила это. За то, что где-то в глубине сознания промелькнула мысль: «А что, если…» Я тут же задавила эту мысль, растоптала, сожгла. Не смей. Не сейчас. Не с ним.

— Ну здравствуй, «худший мужчина по версии меня самой», — прошептала я, глядя на экран. — Посмотрим, кто кого.

Планшет не ответил. Матвей Белов продолжал смотреть на меня с экрана с тем же выражением, которое я ненавидела всем сердцем — смесью превосходства и снисходительности.

Я выключила экран.

В наушниках всё ещё играл плейлист «Утро, которое обещает что-то хорошее». Я выключила и его.

Понедельник, как и следовало ожидать, закончился совсем не так, как начинался.