Мужья ведаринки. Берега Речнограда

Глава 1

Болото кончилось внезапно.

Ещё миг назад колёса вязли в чёрной жиже, кони храпели, выдирая ноги из трясины, а воздух был сырым и тяжёлым. А потом телега выкатилась на твёрдую землю, колёса застучали по корням, и в лицо ударил сухой ветер.

Лада под ней вдруг пошла ровнее, встряхнула головой и издала короткий, почти радостный всхрап. Зоревик, сидевший перед Мирой, вытянул шею, принюхался и негромко свистнул.

Позади заскрипели повозки, зашумели голоса. Кто-то крикнул: «Твёрдая земля!» — и по обозу прокатился облегченный вздох.

Мира остановила Ладу, обернулась. Обоз выбирался из болота медленно, тяжело, но выбрался. Телеги были по самые оси в грязи, колёса облеплены тиной, люди — мокрые, грязные, с синими кругами под глазами. Радмила сидела в своей повозке, укрытая плащом, и вполголоса ругалась на всех богов сразу. Любава шла пешком, придерживая лук на спине, и улыбалась. За ней, чуть поодаль, плёлся Радомир, нагруженный двумя колчанами стрел, и поглядывал на неё так, будто она была солнцем, вышедшим из-за туч.

Святослав подъехал к Мире. Он был так же грязен, как и все, но держался прямо, и даже усталость не могла согнуть его плечи.

— Выходим, — сказал он. — Болото позади.

— Позади, — повторила Мира.

Она хотела добавить что-то ещё, улыбнуться, может быть, выдохнуть с облегчением, но вместо этого вдруг почувствовала, как Зоревик на её плече напрягся. Его коготки чуть впились в ткань кафтана, и он издал короткий, едва слышный звук, больше похожее на фырканье.

Мира положила ладонь ему на спину.

— Что?

Зоревик молчал. Он смотрел вперёд, на дорогу, которая уходила от болота к лесу и дальше, к холмам. Он не видел врага. Мира знала: когда опасность близка, зверь свистит резко и громко, шерсть его встаёт дыбом, и он готов к прыжку. Сейчас он был просто насторожен. Смотрел. Слушал.

— Там никого, — сказал Святослав, проследив за её взглядом. — Ветер чистый. Разведка не видела следов.

— Я знаю.

— Тогда что с ним?

Мира погладила Зоревика по загривку. Шерсть была мягкой, чуть влажной, но уже не стояла дыбом. Зверёк прижался к ней и замер, но Мира чувствовала: он не успокоился. Он ждал. Чего-то, что ещё не пришло, но уже дышало где-то за горизонтом.

— Он чует не врага, — сказала она медленно. — Он чует перемену.

— Перемену?

— В воздухе. В земле. Во мне, может быть. Я не знаю.

Святослав нахмурился, но спорить не стал. За время пути он научился доверять не только её словам, но и тому, что она не договаривала.

— Отдохнём у ручья, — сказал он. — Час. Потом пойдём дальше.

Мира согласилась. Обоз свернул к небольшой ложбине, где журчала проточная вода, не та стоячая болотная жижа, что преследовала их три дня. Кони жадно потянулись к воде. Люди спешивались, разминали затёкшие ноги, ставили котлы для похлёбки.

Мира соскользнула с Лады, отдала повод Годуну и пошла к ручью. Зоревик спрыгнул, обежал поляну, проверил, нет ли змей или чужих запахов, и только потом вернулся, сел на берегу и начал умываться.

Мира опустилась на колени у воды. Рядом журчал ручей, и солнце пробивалось сквозь редкие облака, делая поверхность воды золотистой и прохладной. Она зачерпнула ладонями воду, плеснула в лицо.

И когда подняла голову, увидела своё отражение.

Она замерла.

Из воды на неё смотрела чужая женщина. Не та, что выезжала из Зореграда месяцы назад. Та была девушкой с мягкими чертами и нежной кожей, с глазами, которые ещё умели удивляться и плакать. Эта была другой.

Лицо похудело, скулы обозначились резче. Под глазами залегли тени — не от бессонницы, а от того, что она видела слишком много смертей, боли и слёз. Губы были сжаты в тонкую линию, и только сейчас Мира заметила, как редко она улыбается в последнее время. Коса, когда-то густая и блестящая, растрепалась и потускнела — она не заплетала её уже два дня, просто собирала наспех.

Но главное было не в этом. Главное было в глазах.

Мира смотрела на своё отражение и не узнавала себя.

— Ты думаешь, что изменилась.

Голос Радмилы раздался за спиной. Мира не обернулась. Она продолжала смотреть в воду, где отражение качнулось на ряби.

— Я знаю, что изменилась, — ответила она.

— Это не плохо, — старуха подошла, с трудом опустилась на колени рядом.

Мира подняла руку, коснулась своего отражения пальцами. Рябь разбежалась, и лицо исчезло.

— Я не знаю, кто я теперь, Радмила. Раньше я была любимой дочерью Зореграда. Потом женой Святослава. Потом женой Борислава. Потом целительницей. Потом воином. А теперь я — жена третьего мужа. И я не знаю, осталась ли во мне та девушка, которая боялась первой ночи.

— Нет, — сказала Радмила просто. — Не осталось. И хорошо. Та девушка не выжила бы в степи. Та девушка упала бы в болоте и не встала. А ты встала. Ты вытащила телеги, ты перевязала раненых, ты убила одного степняка, ты спасла Любаву. Та девушка не смогла бы.

Мира повернулась к старухе.

— Я боюсь, что я стала слишком жёсткой, — сказала Мира. — Я смотрю на раненых и уже не плачу. Я смотрю на мужей и не жду любви, только уважения. Это правильно?

— Правильно, — Радмила кивнула. — Потому что любовь приходит и уходит. Уважение остаётся. И если ты научилась ценить уважение больше, чем тепло, ты выживешь.

Зоревик подошёл, ткнулся носом в руку Миры, лизнул пальцы. Она погладила его, и он заурчал.

— Но что-то меняется, — сказала Мира. — Он чувствует это. Он беспокоится. И я тоже чувствую.

Радмила помолчала, глядя на воду.

— Когда ты выехала из Зореграда, ты была как семечко, — сказала она. — Ты не знала, прорастёшь ли ты. Каждое княжество — это полив. Каждый муж — это почва. Ты уже проросла, Мира. Теперь ты начинаешь тянуться к свету. И та, кто ты будешь в конце пути, уже не та, кто ты есть сейчас.

— Я боюсь, что в конце пути меня не останется.

— Останется, — старуха усмехнулась. — Ладьи не тонут. Я тебе говорила.