Музыка костей: сборник рассказов

Комок крика. Часть 1

- Погляди, дозрела наконец, аж кожа полопалась, - Пиш даже подпрыгнул от возбуждения: сук под ним предупреждающе затрещал. На взлохмаченную зеленоватую макушку посыпались листья. - Ух похрустим!

«Чем там хрустеть, косточки ещё совсем мягонькие», - подумал Гух, но промолчал. Он мерз и ёжился от одной только мысли, что придется сунуться в холодные речные воды. Плоскобрюши, конечно, чертовски хороши на вкус, но охота на них всегда была ему в тягость: слишком уж много возни и брызг. Да ещё эти крики, плач, бульканье… Если уж смерть пришла, то что толку визжать и корчиться? Умирать нужно молча, с достоинством. И с благодарностью.

Гух поудобнее перехватил ветку и склонился почти над самой водой. Плоскобрюша пряталась на мелководье среди склизких камней и гнилых листьев. Здоровенная, размером чуть меньше взрослой человеческой особи – лакомая добыча. Её волосы бурыми водорослями колыхались в воде, скрывая голову и шею. Когда-то плоское тело легко сливалось с речным дном, но теперь напоминающая пчелиные соты спина вздулась буграми и местами чуть выступала из воды. Кое-где тонкая коричневая кожа лопнула и разъехалась, обнажив то крохотную ручку с растопыренными пальчиками, то приплюснутый безволосый затылок – плоскобрюша должна была вот-вот разрешиться от бремени.

- Давай, начинай, - Пиш пихнул Гуха локтем. – У тебя лучше получается.

Просить дважды не пришлось: Гух сложил кожистые крылья за спиной и камнем ухнул вниз. Вода обожгла холодом: летняя зелень чешуи сразу померкла, сменилась пепельной серостью. Он приземлился точно в темное облако волос, с силой вдавил голову плоскобрюши в камни. К поверхности воды устремилась первая цепочка пузырей. Жертва задергалась – раздутое тело теперь неуклюже моталось из стороны в сторону, взметая тучи брызг, короткие ручки пытались дотянуться до Гуха – но тщетно. Гух чувствовал, как от отчаянного крика тело плоскобрюши вибрирует и дрожит. Он приставил когти к её шее и одним резким движением погрузил их в мягкую податливую плоть. Плоскобрюша дернулась ещё пару раз и обмякла: темная кровь толчками покидала её тело, а течение подхватывало кровавую ленту и неспешно уносило прочь.

- Готово, - крикнул Гух. – Помогай.

Вместе с Пишем они выволокли неподвижную плоскобрюшу на берег. Жизнь ещё теплилась в ней: вывернутые толстые губы слабо шевелились, едва слышно моля о пощаде, а из-под мокрых прядей волос на них таращился стекленеющий серый глаз. Удар камнем по голове довершил дело. Гух отбросил окровавленный булыжник в сторону и отер ладони о траву.

- Жирненькая какая, - восхитился Пиш. – Ты как хочешь, а я прямо сейчас одного съем, пока всё свеженькое.

Гух тоже опустился на колени рядом с телом и принялся выдавливать из соты на спине самого крупного зародыша. Он вот-вот должен был родиться сам, так что оболочка лопнула почти сразу, обдав Гуха и Пиша чуть мутноватым соком. Сразу повеяло любимыми запахами – затхлостью болот и сладостью гноя. Когда Гух засунул зародыша в рот, тот слабо затрепыхался: маленькие пальчики пощекотали нёбо. Гух сомкнул челюсти, легко дробя мощными зубами ещё не окрепшие косточки. Не зря пришлось барахтаться в реке – приправленная сладковатой слизью сочная мякоть стоила того.

- Вкуснятина, - Пиш рыгнул и облизал остатки слизи с пальцев. – Вот только…

- Что?

- Не тех зародышей мы трескаем, ох не тех. Вот бы сейчас в деревеньку наведаться к какой-нибудь брюхатой девке!

Гух стиснул зубы. Почему все вокруг ни дня не могли обойтись без глупых мечтаний? Дались же всем людские младенцы и призрачный шанс заполучить душу! Он хотел смолчать, но за сотни лет костерок раздражения разросся до чудовищного пожара, и отравленные злобой слова сами сорвались с языка:

- И зачем оно тебе? Чем плоха жизнь без души? Зачем вы все так рветесь в человеки? Уродливые, гладкокожие, бескрылые, жалкие…

- …смертные, - добавил Пиш.

- И чего в этом хорошего? – скривился Гух. – Сколько людей кончает так же, как эта плоскобрюша? – он со злостью пнул изуродованную тушу.

Пиш надулся и замолчал. Какое-то время они молча кромсали кожу на спине плоскобрюши и выуживали дохлых зародышей – ругань руганью, а своих кормить нужно. Их зеленоватая чешуйчатая кожа перепачкалась кровью до самых локтей, а сума наполнилась добычей почти до краев, когда Пиш наконец нашелся с ответом:

- Смертная жизнь ярче нашей – всё потому, что у них душа есть. Вот много ты помнишь ярких моментов? Таких чтобы ух, прямо дух захватывало?

Гух помнил только лес: деревья стеной, непролазные топи, бесконечное переплетение бурого и зеленого. Помнил мягкость мха, робкую песнь ручьев, гниль застоявшихся омутов. Ему нравилось оборачиваться зеленым огнем и блуждать по болотам, играть с этими жалкими людишками, заманивать их в трясину и слушать, как они кричат и плачут, взывая к своим богам. Гух же никому не поклонялся: он был свободен от людских страхов и страстей, и этого ему было достаточно.

- То-то же, - хмыкнул Пиш.

«Мечтательный слюнтяй», - с отвращением подумал Гух, но смолчал.

***

За многие века жертвенный камень в центре поляны потемнел, покрылся желтоватыми пятнами лишайника и малахитовыми узорами мха. Людские подношения смотрелись на нём пестрыми заплатками: были тут и кривоватые красные яблоки, и большая чарка мёду, и ароматная буханка хлеба, и даже россыпь золотистых пирожков. Гух сунул один в рот и разочарованно скривился – на языке оказались пресные капустные ленты и яичное крошево. Нет чтобы с мясом!

Его братья были менее привередливы: Пиш набил полный рот сдобных кругляшей и уже тянул свои когтистые лапы к яблокам, а Мес и Саф с рычанием рвали друг у друга из рук чарку, расплескивая по сторонам мёд. Гух отказался от пиршества и растянулся у поваленного дерева, ожидая, пока все насытятся. Он подставил лицо солнцу и успел забыться легкой дремотой, из которой его внезапно вывели слова Сафа:

- Задабривают нас люди своими подношениями, боятся. Значит добрался всё-таки Люп до деревенской брюхатой, выкрал душу!