Музыка костей: сборник рассказов

Комок крика. Часть 2

Пронзительный визг возвестил о том, что люди наконец заметили дар ши: огнем занималась уже третья по счету крыша. Гух расправил крылья и исчез во мраке, спрятавшись среди голых ветвей высокого дуба. Он мог бы, конечно, спалить всю деревню дотла, да только отводить взгляды стольких людей было слишком утомительно. Хватит и этого.

Огненные змеи расползались быстро: пожар за считанные мгновения поглотил дома от крыш до самых оснований. Люди гурьбой высыпали в морозную ночь, наперегонки бежали к объятым пламенем жилищам. Бряцали ведра, плескала вода, но рыжие язычки всё также с неистовой жадностью глодали стены и крыши. Ввысь к ночным огонькам устремились столбы густого черного дыма.

Был ли это тот самый яркий момент, о котором говорил Пиш? Дома полыхали ярко, это точно. Огонь отстреливал в разные стороны искры, выл на разные голоса, а ему в унисон вторили деревенские бабы. Ноздри щекотал удушливый дым, а жар докатывался даже до скрывшегося в ветвях Гуха. Вокруг пылающего кострища расползалось темное пятно: снег таял, отступая от обреченных жилищ. Гух прислушался к себе, но к своему разочарованию ничего не ощутил.

Ровным счетом ничего.

Хотя нет, пока Гух смотрел на заливающихся слезами женщин и сыплющих проклятия мужчин что-то всё же вяло шевельнулось глубоко внутри.

Зависть?..

Тут-то он и заприметил девицу с распахнутым тулупом: из-под стриженной овчины явственно выступало раздутое брюхо.

***

Его вёл запах отошедших вод и крови.

У нужного дома толпились мужики: кто с вилами, кто с топорами. Настороженно зыркали по сторонам, напряженно всматривались в темноту, изредка перебрасывались парой слов и снова замолкали. Гух бесшумно спикировал на крышу и затаился у печной трубы. Из дома доносились обрывистые крики и полные боли стоны – значит, ещё не время.

Ждать пришлось недолго – скоро ночную тишину огласил заливистый детский плач.

Один из толкавшихся у дверей мужиков вздохнул с облегчением: на его спину обрушились дружеские хлопки. Гух подполз к краю крыши и нырнул головой вниз. Знакомая судорога свела тело, всплеск боли затуманил разум, и миг спустя он завис в воздухе сияющим сгустком света. Мужичьё только вздрогнуть успело: поднятые вилы почти сразу опустились. Зеленоватое свечение зачаровывало, лишало воли: Гух плясал в расчерченном снежинками воздухе, внушая людям простую мысль – «Подите прочь!».

И они повиновались.

Гух проник в дом с порывом ледяного ветра. Внутри было натоплено, жарко; с десяток свечей, освещавших тесную залу, сразу погасли. Молодая мать вскинула мокрое от пота лицо и сразу захлебнулась криком: она ещё крепче прижала к груди сморщенный красный комочек и попыталась отползти подальше на перепачканном кровью ложе. Седовласая морщинистая повитуха успела сделать лишь шаг, когда чары ши погасили свет в её глазах: она кулем повалилась на пол и так и осталась лежать лицом вниз.

- Сжальтесь, прошу вас! – взмолилась молодуха, перекрикивая надрывный плач ребенка.

Зеленые отблески отражались в её обезумевших глазах, руки обвили маленького уродца. Гух засиял ярче, недоумевая, почему упрямая бабенка ещё не подчинилась его воле. Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем её лицо утратило всякое выражение, глаза закатились, и она наконец замолкла.

Гух снова обернулся собой и опустился на кровать рядом с затихшей матерью. Человеческий детёныш уже устал вопить и теперь только жалобно кряхтел. Жалкое зрелище – перепачканный кровью и слизью комок крика. Гух осторожно подхватил дитя: главное случайно не прибить малявку раньше времени, иначе душу не украсть – в мертвой тушке её точно не сыщешь. Пуповина ещё пульсировала, но он легко перерезал её когтями, разорвав последнюю связь с матерью.

Что там говорили старейшины? Гух поднёс крохотную безволосую головку к своему лицу и нащупал пальцем мягкое углубление надо лбом. Вот оно – местечко, из которого можно высосать душу. Она была где-то там, под тонкой пленкой, ненавистная и одновременно желанная. Гух сам до сих пор не понимал, чего хотел больше – обещанной Пишем яркости или возможности умереть?

Клыки легко пробили мягкое местечко. Младенец дернулся, обмяк и затих. Гух вгрызся глубже, с хлюпаньем втянул в себя содержимое, разочарованно насупился: в сочной мясистой мякоти не было ничего особенного. Он не знал, чего ждать, но описанное старейшинам действо никак не должно было напоминать обыкновенную трапезу.

Гух снова с жадностью приник к развороченной ране. Тело детеныша постепенно съеживалось и опадало, превращалось в пустой бурдюк. Гух сделал последний глоток: ярость уже вскипала в нём, как вдруг…

Он ощутил уютное тепло парного молока, пряную свежесть мяты, запах сырой земли и мокрых опавших листьев. Мягкое пламя распространилось от кончика языка по всему телу. Гух пошатнулся, задрожал. Запахи и ощущения накатывались один за другим, накрывали лавиной, испепеляющей лавой растекались по венам. Он взвыл и рухнул на смятые простыни.

Убийца, чудовище! Гух содрогнулся от воспоминаний, обрушившихся на него ледяными волнами. Сколько жизней он загубил без всякой жалости и сожаления! Даже предсмертный писк белки теперь вызывал в нём какое-то новое, доселе неведанное чувство: будто он вяз в трясине, захлебывался мутью, давился тиной. Жуткие картины – вот Гух проломил плоскобрюше череп, вот жуёт ещё живого зародыша – утягивали его на дно, погребая под своей тяжестью. И ребенок, человеческое дитя!.. Он отнял кроху у рыдающей матери, украл то, на что не имел никакого права!

- Пиш! - в отчаянии воззвал он.

Впервые в жизни из глаз хлынули слёзы. Сейчас Гух отдал бы руку и ногу, только бы снова увидеть брата. Где он, как он, что с ним?..

Что же такое, почему так мучительно больно? Он с трудом поднялся на четвереньки, попытался сплюнуть душу – пусть будут прокляты эти новые пугающие чувства! Со стоном срыгнул лишь кровь и желчь: между тем горячий жар проникал всё глубже, укоренялся в каждой частичке его тела.