Музыка Нового Света

Глава 12. Только предлог

Восточный вечер шепчет, что король Норвегии, Сигурд Крестоносец, влюбился в дочь великого князя киевского Мстислава Великого, взял её в жёны, но сыновей от неё так и не заимел, что, после его смерти, привело к девяностолетней гражданской войне.

Из дневников Тревора Смитта

***

Весь вечер перед тем, как впервые выйти на сцену, она только и делала, что повторяла про себя быть смелее, не робеть. Она не робела перед новыми знакомыми, перед представительными джентльменами и их леди. Но она до дрожи в коленях боялась выступать перед ними. Глазами она то и дело искала пастора Уотерса, однако он очень рано скрылся из виду, чтобы подготовиться к началу пьесы.

Уже облачившись в образ Прозерпины, Амелия ощутила, как страх окутал её новой волной. Но когда к ней, бледной и взволнованной, обратилась леди, играющая Цереру, и предложила представить, что перед сценой стояли лишь пустые стулья, страх этот понемногу отступил. Он отпустил её, когда Амелия вышла и произнесла свою первую реплику, и это было прекрасно: надеть чужую маску, закрыть глаза и представить себя вне этого мира, где-то в фантазиях, в сказке.

У неё получилось, она отдала себя на милость своим собственным грёзам, и вскоре не заметила, как пьеса подошла к концу.

Поцелуй привёл её в чувства. Как настоящая богиня растений, чья судьба была воскреснуть от прикосновения Плутона, Амелия ощутила вдруг на своих губах чужое тепло, и это прикосновение нашло отклик в её теле. В тот миг она слышала лишь бешеное биение своего сердца. А ещё запах, исходящий от Генри Уотерса. Кажется, это была дублёная кожа, сено и какие-то травы.

Как в тумане она доиграла свою роль, затем портьеры заслонили её от сцены и шума аплодисментов. Амелия посмотрела на своих ликующих коллег артистов, затем на пастора. Он снял маску, и теперь улыбался, держа её руки в своих.

— Это было потрясающе! Просто невероятно! — воскликнул он. — Амелия, вы молодец!

Он продолжал нахваливать её, а она всё ещё чувствовала его губы на своих и никак не могла избавиться от этого ощущения. Кажется, кто-то поздравил их со стороны, но она не обратила внимания.

— Всё прошло отлично, — сказал пастор, когда отпустил её руки. — Как самый настоящий театр, правда? Мистер Аллен остался очень доволен, я видел это по его лицу.

— Зачем вы это сделали? — спросила Амелия, потому что уже не могла молчать.

— Что?

— Зачем вы меня поцеловали?

На его лице, покрытом испариной, ни один мускул не дрогнул. Он продолжал улыбаться, так тепло и искренне, что Амелии подумалось, уж не была ли это улыбка сумасшедшего. Она повторила свой вопрос более настойчиво. Пастор Уотерс пожал плечами и сказал:

— Разве не таков был сюжет? Плутон оживил Прозерпину поцелуем…

— Но этого не было на репетициях. Не было поцелуя. Ни разу.

— Да, верно, но…

И тогда, посмотрев ему в глаза — эти искрящиеся, горящие от возбуждения глаза — Амелия испугалась. Ей показалось, словно она прочла в них некую тёмную тайну, недоступную для чужого разума. Девушка неверяще покачала головой, а он всё продолжал улыбаться, будто ничего не случилось.

— Я просто увлёкся, — произнёс он уже тише. — Но всё получилось! У нас получилось! Амелия, вы… Вы удивительная!

В тот самый момент откуда-то со стороны на него набросился Томас. Амелии показалось, словно пол ушёл у неё из-под ног. Тот удар стал потрясением. А она уже успела совершенно забыть про то, что муж был среди зрителей. И когда он, вне себя от гнева, взглянул на неё и произнёс, что не будет больше проповедей, Амелии почудилось, что она задыхается.

Тогда она ушла в себя, едва Томас вывел её за руку из особняка в прохладу ночи. Как-то они добрались до дома и как-то избежали расспросов Магдалены. Амелия вдруг обнаружила себя сидящей на постели, босой, но всё в том же одеянии Прозерпины. Стерлинг стоял перед ней с таким пугающим взглядом, что она не решалась больше смотреть на него. Они долго молчали, а где-то в мансарде Джон и Магда тихо переговаривались. Возможно, о том, что случилось на празднике.

— Не могу поверить, что ты согласилась на это, — сказал Томас, наконец. — Ты позволила ему поцеловать себя. И все это видели.

— Я не позволяла. Когда мы репетировали, ни о каких поцелуях и речи не шло.

Стерлинг выругался, затем буквально сдёрнул с себя жилет и бросил его на комод.

— Значит, это была вольность? Чёрт его дери! А ещё церковник, будь он проклят!

— Томас!

Амелия и сама не поняла, почему её так волновало, будут пастора Уотерса проклинать или нет. Она понимала, что он не должен был этого делать. И что гнев мужа был оправдан. Только вот ей было ясно также, что злиться она не могла.

— Что? Будешь защищать этого ублюдка? — Стерлинг вдруг бросился к ней, взял за плечи и заставил взглянуть ему в глаза. — Чего ещё я не знаю? А?

— Какая чушь! Прекрати! Я тоже этого не ожидала! Но это ты выставил себя безумным ревнивцем перед теми людьми, и я сомневаюсь, что они скоро забудут, как ты ударил их пастора.

Он как-то странно ухмыльнулся, затем рассмеялся — не так, как обычно, а саркастически, некрасиво — отпустил её и выпрямился.

— Вот тут ты права, моя милая! Я вышел из себя. Но я ничуть не жалею. Самое главное, что ваш драгоценный пастор не забудет тот удар.

А потом совершенно неожиданно он взял её подбородок пальцами и впился в губы резким, быстрым поцелуем. Вместо того, чтобы оттолкнуть его, Амелия вцепилась руками в распахнутый ворот его рубашки, задним умом понимая, что это было неправильно. Что так он лишь наказывал её или пытался стереть невидимые следы другого мужчины с её губ. Но она не стала противиться. В который раз она просто позволила ему делать то, чего он хотел.

— Если тебе понравился тот поцелуй, это не значит, что ты можешь делать это с любым другим! Он имеет право тебя наказать.