Музыка Нового Света

Глава 13. Мученица

В середине мая, когда наладилась погода, фермеры занялись, наконец, стрижкой овец и посевами, прежде сетуя на непрекращающиеся дожди. Но всяким грозам, рано или поздно, приходит конец. Преподобный Генри Уотерс оказался в это время нарасхват — то провести домашнюю церемонию, то благословить новорождённого или помочь соседям с домашними делами. Чаще всего просили благословления для очередного солдатика на службу. Колониальной армии, как никогда, требовались новые силы, потому что стычки с индейцами продолжались, более затяжные и более кровавые. Оттого и поредело местное население, а женщины порой оставались одни-одинёшеньки. Приходилось пастору мириться ещё и с этим.

После памятного дня в доме мистера Аллена Генри так и не удалось увидеться с Амелией. Ему было плевать на Стерлинга, на его гнев и тем более тот жалкий удар — варварский способ доказать своё превосходство и власть над женой — Генри уже знал, что сумел заронить в Амелии зерно сомнений. И, судя по слухам, всё шло, как нельзя лучше. Стерлинг пропадал на границе вместе с офицерами, очевидно рассчитывая на новое звание, а его жена и не просилась с ним, хоть и тосковала. Генри видел её издалека несколько раз — бледная и задумчивая, она всё же держалась достойно, даже стала чаще общаться с соседями.

Она не ходила в церковь, но Генри и не собирался больше спешить, тем более давить на неё после случившегося. Это не было секретом, что Уильям Джонсон — известный ирландский политик здесь, в Америке — уже летом собирался призвать Стерлинга в свою администрацию в качестве дипломата для переговоров между Коалицией Понтиака и колонистами. В «Pennsylvania Gazette» то и дело информировали о новых стычках и следующих после них собраниях. Имя Стерлинга там тоже мелькало наравне с Томасом Гейджем или Генри Гладуином.

Дела у британских командующих шли, мягко говоря, неважно. За каждым отбитым у индейцев фортом шла очередная резня и новый потерянный форт. По совету Стерлинга Джонсон решился призвать на всеобщие переговоры, чтобы не растерять те немногочисленные племена вроде ирокезов, которые ещё были лояльны к британцам. Но к таким переговорам вела долгая дорога, и все это знали.

Когда пастор Уотерс изредка интересовался делами Амелии и её реакцией на долгое отсутствие мужа, Магдалена с присущей ей набожностью начинала креститься и причитать. Сначала всё было совсем худо: Амелия злилась, а по ночам в одиночестве даже плакала, считая, что её никто не слышит. Но шли дни, и её гнев сменился кажущимся безразличием. А потом, как по велению свыше, явился Энох Браун с его детишками, и Амелия попыталась всю себя посвятить новому занятию.

Генри улыбался, слушая Магду, когда та рассказывала, как её подопечная вновь бралась за книги, повторяла латынь и грамматику, и даже практиковалась на своём брате, пусть тот уже давно вырос из статуса школяра. Джон был счастлив, что сестра стала чуть веселее и отвлечённее, что уж говорить о бедной бонне — та просто нарадоваться не могла. То и дело благодарила пастора за рекомендацию и Господа Бога за то, каким славным и чутким оказался мистер Браун.

Значит, Амелия, наконец, отвлеклась от своей тоски по мужу. Генри втайне смаковал эту мысль и с каждым новым выпуском «Pennsylvania Gazette» лелеял надежду на то, что вскоре объявят об очередном военном совете где-нибудь в Квебеке, и, поскольку военный опыт у Стерлинга был весомый, как и знания языка потаватоми, ему непременно было бы там присутствовать.

Чем дальше Томас Стерлинг был от Фоллинг Спринг, тем ближе Генри, как он надеялся, становился к его жене.

Но не может же всё идти по задуманному, такова жизнь, и даже вновь уверовавшему в Бога пастору Уотерсу приходилось мириться с этим.

После праздника в доме её родственника Элизабет Аллен стала ещё назойливей. Она словно всякий стыд потеряла. На воскресные службы приходила без сопровождения и не спускала с Генри глаз, в которых читался откровенный вызов. Заявлялась к нему домой вне положенного времени и напрашивалась на чай, хоть он и старался отказывать ей вежливо, ссылаясь на дела. Мало того, чаще обычного вызывала его к себе для очередной мессы или исповеди, а затем переводила беседу на неформальные темы.

Лишь раз она заикнулась о злополучной ночи. О том, что первые дни местные кумушки невесть что болтали про тот поцелуй и несдержанность Томаса Стерлинга. Элизабет Аллен ждала от Генри некой реакции. Но за те годы, что он её знал, он научился противостоять этим наглым натискам и сводить разговоры в сарказм или шутку. Однако последнее время делать это стало всё труднее.

В двадцатых числах мая, когда в провинцию пришла уже знакомая местным влажная духота, миссис Аллен снова пригласила преподобного в свои владения. Сидя вдвоём на веранде и ожидая, когда чернокожая служанка Садира, наконец, покончит с уборкой лишних приборов на кофейном столике, они обсуждали последние новости с фронта. Ничего такого, о чём не писали бы в газетах, но женщине, видимо, в конце концов наскучило говорить о пустом (как она считала).

— В последнее время вы так оживились, ваше преподобие, — заметила миссис Аллен. — Вы повсюду и везде в поселении, от самых дальних его границ до сердцевины и дальше… Вас здесь очень ценят.

— И я ценю местную паству, несмотря на то, что это бывает нелегко.

— Ну, вас здесь явно приняли охотнее, чем предыдущего священника! Он был дряхлым ворчуном и не прослужил и пары лет прежде, чем отправиться к своему любимому Богу.

Генри с ухмылкой на неё покосился и отставил чашку на столик.

— Не знал, насколько вы можете быть откровенной. А я-то считал вас послушной христианкой.

— Бросьте, святой отец! Вы меня куда лучше знаете! — засмеялась она в ответ. — Как и я вас, полагаю. Правда вот без деталей…

— А какие ещё детали обо мне вам нужны? Я служитель церкви, живу здесь уже четвёртый год, вот и всё.

— А ваши знаменитые предки?

— Я считаю, что призраков прошлого давно пора отпустить. Я никогда не хвалился родством с пропавшим в Роанок Уотерсом, упокой Господь его душу.