Музыка Нового Света

Глава 26. Печаль

Quoad Denuo Cocamus

Пока снова не встретимся (lat.)

***

Как и обещал, Генри пришёл на следующий день. С самого утра занялся дождь, и мужчина промок даже в телеге с навесом, настолько косой и сильный был ливень. Дверь дома Стерлинга ему открыл Джон, и Генри, глядя на него, мигом понял, что молодой человек не в духе. На вопрос о том, что случилось, тот лишь буркнул себе под нос нечто неразборчивое, взъерошил ладонью волосы и позвал Магдалену. А сам быстро удалился в мансарду.

Уставшая от краткого и беспокойного сна бонна тот час же просияла. Она вытерла руки о передник, поприветствовала Генри и горячо поцеловала тыльную сторону его ладоней. Затем нежными уговорами усадила гостя за стол, налила чаю и, видимо, впервые за долгое время решилась выговориться. Генри и не думал ретироваться: разглядывая симпатичный сервиз от «Веджвуд и Сыновья», он попутно слушал всё, что накопилось у бедной женщины на душе. Так он узнал, что во время ливней юный Смитт страдает от головных болей и даже на работу не ходит; что сама Магдалена плохо спит и последние несколько недель только и делает, что следит за Амелией; что знакомые соседи буквально разделились на два лагеря — одни сочувствуют вдове Стерлинга, а другие подначивают Магду отправить её в сумасшедший дом, и вся эта ситуация ещё больше расстраивает потерявшую покой женщину; и Амелия больше не плачет по ночам, не говорит о муже, и вообще она редко разговаривает, только спит, ест и ухаживает за животиной.

Генри выразил глубокое сожаление по поводу сложившейся ситуации и сразу же пообещал одно: Амелия никогда не попадёт в дом для умалишённых, только не при нём, и это обещание заставило и без того растроганную бонну пролить лишнюю слезу. Чаепитие закончилось упоминанием из «Писания» о том, что любой, избравший Господа своим прибежищем, не падёт перед злом и болезнями.

Глядя напоследок на пресловутый чайный сервиз, Генри ухмылялся сам себе: вся эта краденная пиратами английская утварь без Стерлинга не имела никакой ценности. Всё его наследие сгинуло с ним. Да и туда ему дорога…

Амелию он отыскал под навесом сарая, расположенного позади дома. Она как раз вычёсывала белую гриву лошади, мирно стоявшей за ограждением. Генри присмотрелся к окрасу и голубым глазам животного и невольно улыбнулся. Он приблизился и, стряхнув с шляпы воду, встал по левую руку от Амелии.

— Вам с нею очень повезло! Таких красавиц не найти даже за океаном, насколько мне известно.

Амелия не сразу взглянула на него. Сначала она закончила с гривой, затем вынула из ведёрка поблизости морковь и обернулась лишь после того, как погладила нежный бархатный нос лошади.

— Вы правы. Она прекрасна. Поначалу я жалела, что обменяла свою кобылу на неё, ведь это был подарок Томаса… Но она лишь скучала в стойле, а на границе нужны скаковые лошади. Эту зовут Джем. Она тяжеловозная и спокойная, подходит для упряжи.

— У неё почти розовая кожа. Очень редкая, да? А почему «Джем»?

Всё с тем же безразличным выражением лица Амелия поправила рыжий локон, убрав его под чепец, и ласково провела ладонью по морде лошади.

— Солдаты сказали, что отобрали её у ленапе. А те, по слухам, украли её из Провиденс… Правда, я не знаю, где это место…

— Это город на восточном побережье, севернее отсюда. Местечко с плохой репутацией, поэтому я не удивлён, что ленапе умудрились и туда пробраться.

Она посмотрела на него, и на миг Генри показалось, будто на бледном лице мелькнуло подобие ухмылки. Почти неразличимо, и всё же это дало ему надежду. Искра надежды на то, что она не потеряна для него. Ей просто нужно немного помочь.

Уотерс сглотнул и ненадолго отвёл взгляд, потому что её присутствие так близко заставляло его терять самообладание, что бывало крайне редко. Ей очень к лицу был редингот из полосатого шёлка, сшитый на французский манер, он лишь подчёркивал её прямую осанку и тонкую талию. Но Генри упрямо велел себе не расслабляться и не пасовать перед этими зелёными глазами. Пока ещё не время.

Амелия убрала щётку и немедля сделала пару шагов от стойла, подперев плечом деревянную балку. Генри последовал за нею и встал рядом, глядя на её тонкий профиль на фоне дождя. Когда Амелия поблагодарила его за визит и успокаивающую настойку, переданную через Джона, пастор сразу же понял, что она готова для разговора, и не было смысла тянуть время.

Поинтересовавшись о её состоянии, как о душевном, так и телесном, он ожидал услышать некое болезненное откровение, но вместо этого Амелия выдержала паузу, а затем спокойным безликим голосом сказала:

— Сегодня утром я спросила у брата о том, какой нынче день. И, когда он ответил, осознала вдруг, что прошёл почти месяц. А для меня — словно год. О чём я думала, чем занималась, как заставляла себя жить дальше — всё покрыто туманом. Сегодня утром я словно проснулась и ощутила себя пустой. Во мне ничего не осталось. Я ничего не желаю… Разве что немного поухаживать за Джем.

Её голос рассеялся на фоне шума непрекращающегося дождя. Генри почувствовал, как горечь наполнила его сердце. Горечь о ней… и о том, что он натворил. Однако он заставил себя приглушить оклик совести, проглотить это чувство ответственности за её страдания, и упрямо произнёс:

— Вы ошибаетесь, вот так я думаю. Вы ошибаетесь, потому что это случалось и прежде. Но вы вовсе не пустая, вы всё ещё живы, Амелия, и вы будете жить.

— Ну как же человеку жить без сердца? — мрачно спросила она.

— Сколько ни внушай себе, но реальность не изменится. Хочешь не хочешь, но это так. Ты преодолела столько тягот, столько потерь пережила и до сих пор не осознаёшь, насколько ты сильная?

Её тонкие брови на миг сошлись, а плечи вдруг напряглись, Генри заметил это, однако решил идти до конца. В какой-то момент Амелия скосила глаза в сторону, будто уловила нечто поодаль, затем снова посмотрела на мужчину.