Музыка Нового Света

Глава 29. Пристанище

Вечерами, перед тем, как вернуться в свой пасторский дом, Генри всегда самостоятельно гасил свечи в большой зале церкви. Он отпускал молодого викария пораньше, запирал главные двери, затем убирал со скамеек лишнее и только потом гасил свечи. Нынче вечером он и на рутинных делах не мог сосредоточиться. В конце концов, даже юный помощник поинтересовался, не заболел ли пастор, но тот просто махнул в его сторону рукой.

Викарий, наконец, ушёл, а Генри остался в пустом мрачном помещении, один на один с Христом и собственными мыслями. Несколько минут он бездумно бродил по коридору между скамейками, поднялся к кафедре и постоял там, глядя на залу, окутанную таинственной полутьмой. Потом всё же погасил два подсвечника, оставив ещё два… и ненароком поднял глаза вверх.

Изображённая на тимпане, под потолком, Дева Мария стояла поодаль от своего сына и его окружения. Протестантам претило, хоть и не воспрещалось, обращаться к ней молитвенно, поскольку большинство не принимало посредников между Богом и человеком, кроме Иисуса, по известным постулатам веры… Но именно в этот момент, взглянув на неё, покорно склонившую голову с распущенными волосами и сложившую руки в мольбе, Генри вдруг почувствовал нестерпимое желание пасть на колени и умолять…

О чём именно умолять святую ему, безбожнику и последнему негодяю, он и сам не понимал. Но ему будто бы необходимо стало покаяться, удариться перед нею лбом о пол, чтобы пошла кровь, чтобы он ощутил боль — чтобы ощутил хоть что-то, кроме плотского желания, душащего его, терзающего тело и душу вот уже сутки.

День прошёл с той минуты, когда он поцеловал Амелию Стерлинг, и с того момента он думать ни о чём больше не может. Отвлекается, не слышит, что говорят другие, не замечает окружения. Такое чувство, словно не день прошёл, а год! И вот сейчас, случайно взглянув на Деву Марию и её светлые локоны, он себя ещё больше возненавидел за то, кого представлял на её месте.

— И кто тебя такую изобразил, а? — прошептал он вслух. — Кто посмел создать тебя похожей на неё?

Затем, ведомый непонятными силами, подошёл ближе и упал на колени перед распятым Христом, над которым и находился тимпан. Но он не мог молиться, не мог себя заставить. Всё, что он ощущал теперь — это дрожь от рвущегося наружу желания, и это злило его, заставляло ненавидеть себя и свою одержимость.

— Да, я одержим ею, довольна? — голос его упал до хрипа, стал жёстким и холодным. — Я дошёл до точки невозврата, пересёк границу! Признаю, я — чудовище! Но ты ведь и так это знала, правда? Я уже столько в жизни совершил, что на сотню кругов Ада хватит. И прошлый день лишь подлил масла в огонь… Она свободна! Она здесь, со мной, и не осталось больше преград! Это чувство… этот мерзкий зверь во мне вдруг решил, что пора взять желаемое! И что я мог поделать?!

Он помотал головой, как неприкаянный сумасшедший, и снова уставился на Святую Деву, только теперь в его взгляде искрилась усмешка, губы изогнулись в мрачной улыбке, а руки судорожно сжали ткань сутаны на коленях.

— Когда тот старик мне всё высказал, я понял, что произойдёт… Понял, что она станет моей, как и должно быть! Вот откуда это счастье, про которое он говорил! — Генри почувствовал, как пот стекает у него по спине; коснулся рукой лба — тот был неестественно горячим. — Ох, смотри! Гляди на меня! Я болен, я жалок, не правда ли? Я, конечно, болен, раз стою тут впотьмах, на коленях перед проклятыми рисунками и немыми статуями и болтаю с ними!

Последние слова он прошипел с таким гневом, что кулаки его сами собой сжались, и вены под кожей выступили от напряжения. Всё его тело, как натянутая струна, откликалось на эту злобу, происходящую из обыкновенной похоти, и он понимал это. И был бессилен перед нею. Генри со злостью вырвал из-под ворота белый шейный платок клирика и швырнул его на пол. Он распахнул ворот сутаны на груди, ведь стало казаться, что он не мог дышать.

— Я никогда не умолял, никогда не выпрашивал, как милостыню, исполнения моих желаний, — произнёс он на выдохе, чувствуя себя и дураком, и сумасшедшим. — Но пусть будет так, как мне напророчили! Пусть будет счастье, будет радость, и я готов умереть за них… за неё! Он сказал: «эта женщина станет тебе гибелью», и я это принимаю! Я желаю! Я хочу, пусть так, только бы с ней…

Внезапно в главные врата кто-то постучал, затем подёргал за кольцо на двери, и этот шум заставил Генри мгновенно вскочить на ноги и прийти в себя. Он всё ещё горел в лихорадочном припадке, но к дверям подошёл уверенной ровной походкой. Дышал он тяжело, а по телу до сих пор вибрировало ощущение тревоги. И всё же Генри подождал, пока дыхание выровняется, и в это время дверь снова дёрнулась. Охрипшим голосом он крикнул «ждите!», привёл в порядок одежду и медленно отодвинул засов со своей стороны.

Он замер на месте, уставившись на Амелию, так же застывшую на пороге церкви с фонарём в руке. Она, как обычно, была одета в чёрное шерстяное платье и тёмно-синий плащ. Поначалу Генри разглядел лишь её рыжие локоны, ниспадающие из-под капюшона на грудь, а затем она откинула ткань со лба, и мужчина увидел, что она бледна и встревожена.

Ему о стольком хотелось спросить, однако и теперь слова застряли в горле; он просто сделал шаг в сторону, чтобы Амелия вошла. Тогда она сняла капюшон и, обернувшись к нему, произнесла:

— Простите мне наглость вломиться сюда так поздно… Я просто не думала, что вы задержитесь, то есть… я была у вашего дома, стучалась, а вы не ответили. Я пошла к церкви и увидела со стороны дороги в окнах, что свечи ещё горят…

— Искали меня? — пробормотал он, глядя на неё исподлобья. — Как же вас брат отпустил по темноте бродить?

К его удивлению, она склонила голову чуть набок и едва заметно улыбнулась, будто снисходительно. Это подействовало на него ещё хуже, чем он мог бы представить, потому что в груди вдруг стало тесно и жарко. Не говоря уже о мгновенной реакции мужского естества. Генри захотелось выругаться, но голос девушки его отвлёк: