Музыка Нового Света

Глава 30. Нечего терять

Восточный вечер шепчет, что Маргарита Датская слыла умным политиком и в странах Скандинавии имела большой почёт, объединив три королевства. Легенда гласит, что у Маргрете была тайная страсть к языческим богам; заимев двух ручных воронов, она назвала их Мысль и Память. Как и Один Всеотец, Маргрете искала мудрости с помощью знаний, что приносили ей воспоминания и думы…

Из дневников Тревора Смитта

***

Амелия никак не могла уснуть ночью. Последние майские дни над Антримом нависли тучи, и редко когда солнце являло земле свои лучи, но холода давно отступили. В провинцию вернулось пасмурное тепло весны. И Амелия, как и многие поселенцы, чувствовала перемены, плещущиеся в окружении, словно буря — порой она не могла поверить, насколько всё перевернулось с начала года. Зима прошла в угрюмой тоске, а весна принесла с собой надежду на возрождение. Даже местные, обычно серолицые и хмурые, оживились в преддверии лета, начав облагораживать землю, готовясь к торговле.

Майские ночи таили в себе предвкушение чего-то мягкого, томного. С запахами свежих трав и овощей в доме, ягод вроде жимолости и высушенных грибов атмосфера становилась несравненно уютной. И всё равно Амелия была не в силах уснуть в этот день. Она волновалась из-за возвращения Джона. Тот уехал в Виргинию, к мистеру Мерсеру, почти три недели назад, а нынче должен был вернуться.

Поначалу он не желал уезжать. Боялся оставлять сестру совсем одну до её венчания с Уотерсом, но выход вскоре нашёлся. Дженни и её муж согласились принять Амелию на своей ферме, благо в большом доме была для неё комната. Вот тогда-то она и уговорила Джона съездить. Хью Мерсер был одним из самых влиятельных людей в провинции и имел множество связей с представителями Палаты бюргеров. Джон всё ещё никак не мог определиться со своим будущим, а ведь ему недалеко было до двадцати лет, и Амелия боялась, что из-за заботы о ней он не сумеет отыскать место в приличном обществе. Так что в начале мая она настойчиво проводила его, пожелав удачи, прекрасно зная, что мистер Мерсер будет приглядывать за ним.

На ферме Милфордов она чувствовала себя гораздо лучше, чем в пустом доме, где не осталось никого, кто напоминал бы ей о прошлом. Благодаря домашним делам и заботе о сыне Дженни, Амелия почти излечилась от ночных кошмаров… Изредка, конечно, она всё-таки задерживалась то на пороге комнаты, то возле окна, всматриваясь куда-то вперёд с покорной настороженностью, потому что видела там скользящую тень или безликий образ, который ей рисовало воображение…

Но она привыкла даже к этому. Привыкла к постоянному общению с людьми, к еженедельным посещениям дома семьи Маккалоу, ведь ей так хотелось помочь бедняжке Арчибальду. Он немного оправился после трагедии, но и родители, и многочисленные родственники, и сама Амелия понимали, что прежним весёлым ребёнком он не станет. Дай Бог, если доживёт до седин в трезвом уме.

Она упорно обучала его на дому, иногда приносила выпечку или игрушки, которые жертвовал супруг Дженни. Мало помалу, Арчи Маккалоу всё больше стал походить на живого человека, а не остаточную тень после резни в школе.

Каждый день Амелия виделась с Генри Уотерсом и ловила себя на мысли, что, пожалуй, начала привыкать и к нему. Вернее, тому факту, что он стал ей близок, что он был просто безумно влюблённым мужчиной, а не святым, желающим исцелить её душу. Он и так много для неё сделал. Амелия считала, что до конца дней не расплатится за этот долг, и как-то раз, упомянув об этом вскользь, она увидела, что он обиделся. Ей стало стыдно, и она просила простить её, ведь ей так непросто свыкнуться с ролью супруги священника.

Он обращался с нею нежно, деликатно, и после головокружительных поцелуев в церкви никак не пытался склонить к близости снова. С каким-то странным томлением Амелия понимала, что ей непременно хотелось бы и поцелуев, и касаний, ведь они в любом случае будут вместе. А Генри лишь улыбался ей во время прогулок или воскресных служб, и вёл себя безукоризненно вежливо.

Она привыкла к нему. К мужчине, которого не могла пока понять. О котором знала лишь, что он обожал её… И что он нравился ей достаточно, чтобы они прожили вместе до конца жизни. Порой, глядя на него, строгого и статного, стоящего у кафедры в церкви, она невольно думала: в какой именно момент придёт осознание, что она тоже его любит? Когда наступит этот день, что её сердце вдруг откликнется, и она поймёт, что он нужен ей как воздух?

Молодая женщина пока этого не знала. Пока она решила отдаться на милость светлому чувству, заставившему её согласиться на этот брак. Наконец-то отдать себя в руки тому, кто спрячет её от ужасов внешнего мира… И тогда, возможно, она станет достойна его любви. И всё будет взаимно…

Мысли о будущем муже также донимали её ночью. Собственные чувства, ещё неокрепшие, непроверенные, но растопившие её сердце, заставляли Амелию неосознанно грезить о чём-то неотвратимо прекрасном… И этой ночью тоже.

А уже к завтраку в фермерские конюшни Милфорда въехал всадник, спешился, снял пару седельных сумок и поспешил к дому. Хозяева и Амелия не спали, и девушка с восторженным возгласом кинулась с порога в объятия своего брата. Они обнимались так крепко, так живо, что с её головы едва не слетел белый чепец. Затем Джона пригласили в дом, уже поспел обед, и Дженни сама накрывала на стол, настойчиво отказавшись от помощи гостей. На ферме также постоянно проживали и работали двенадцатилетняя племянница Милфорда-младшего (она же была нянькой для маленького Мэттью), двое марокканцев — бывших рабов из Квебека — и мальчик из семьи шведов, трудящийся по найму.

Для Дженни и её сына, как она сама говорила, это время стало одним из счастливейших. Она души не чаяла в бывшей графине и хорошо знала Джона, так что принимать их обоих в новом доме стало для неё огромной честью. Как раз во время обеда она решила поделиться ещё одной прекрасной новостью: миссис Дженни Милфорд была в положении, как ей казалось, уже почти два месяца, и её молодой муж тут же объявил праздник, созвав всех домашних к тосту.