Музыка Нового Света

Глава 31. In nomine Patris

В пасторский дом они вернулись на телеге Генри незадолго до рассвета. Невежливо было бы покинуть ферму во время празднования, когда всем гостям было так весело. Амелия понимала это и стоически держалась в течение ночи. А когда уже Джон, доведённый до предела, подошёл к ней и стал крепко обнимать, уткнувшись носом ей в шею и бормоча какие-то глупости, Амелия намекнула Дженни и её мужу, что пора бы и честь знать. Молодой человек уснул моментально, едва его уложили на кушетку в задней части дома.

Вот так закончился праздник, и новоявленная супруга священника, распрощавшись со всеми, позволила Генри увезти её в новый дом. Было ещё темно, когда они неспешно ехали по дороге, рассекающей поле. С той самой минуты, как Генри завершил свою исповедь, супруги ни словом не обмолвились. Амелии было неловко, но она действительно не ощущала ни обиды, ни злости. Просто ей необходимо было чуть-чуть времени всё обдумать. Наверное, и Генри понимал это. В течение праздника он выпил лишь полкружки вина и по дороге домой тихо напевал себе под нос какую-то мелодию.

Амелия не задавала никаких вопросов. Во время празднования она хоть и казалась для гостей радостной, на самом же деле изо всех сил уговаривала себя не отвлекаться на раздумья о том, что сегодня узнала. В ней боролись два желания: расспросить Генри о большем, чтобы между ними не оставалось каких-то преград, или же оставить всё, как есть, чтобы не тревожить ни его душу, ни её собственное состояние. Сам он молчал всё это время, и ей пришлось смириться с таким решением: им обоим нужно подумать о чём-то своём и успокоиться.

Знакомый дом встретил новую хозяйку запахами смолы и масел. Церковные одеяния пастора настолько пропитались ими, что ароматы эти нельзя было вывести никакими стирками. Генри пропустил Амелию перед собой, и в тусклом свете зари она рассмотрела скромное внутреннее убранство. Впрочем, ничего удивительного, ведь Генри никогда не гнался за уютом. Собирательством он также не был увлечён, разве что занимался охотой, так что у него имелся приличный запас меха и шкур в сундуке, в чердачном помещении.

— Я велел своему викарию, Альберту, привезти кое-что из ваших вещей, дорогая, — сказал Генри, как только Амелия огляделась и присела на стул. — Здесь саквояж и сундук из прежнего дома… Вам тепло? Альберт должен был растопить камин.

Она ответила, что ей вполне хорошо, но мужчина всё равно проверил поленья, тлеющие за заслонкой в камине. Затем он снял верхнюю одежду и шляпу, зажёг лампу под потолком спальни и обернулся к жене:

— Остальные ваши вещи можно забрать завтра… то есть уже сегодня… Как только вы выспитесь и… всё обдумав, отдохнёте.

Говорил он весьма тихо, намного тише, чем обычно. И не слишком уверенно. Амелии даже показалось, словно он боялся её. Ведь он не мог сосредоточить на ней взгляд, обычно такой суровый и прямой. А ещё всё время поправлял ворот рубашки. Это одновременно насторожило Амелию, но также и показалось милым. Он стыдился своей истории, стыдился, что не рассказал об этом раньше и считал, будто она должна злиться… Но она не могла.

Ей хотелось сказать об это немедля. Заявить, что ему нечего стыдиться. Однако он выглядел перед нею таким беспомощным, таким по-мальчишечьи уязвимым и неловким, что ей пришлось подыграть, лишь бы более не смущать его.

Разумеется, она и не надеялась, что он решит остаться с ней в одной постели этой ночью. И она не удивилась, когда Генри извинился и заявил, что поспит на чердаке, ведь там находилась небольшая комнатка с узкой постелью и чугунной печкой.

— Доброй вам ночи, дорогая, — пробормотал он, склонив голову так, что ей не удалось разглядеть его лица. — Увидимся днём.

Она ответила ему тихим смиренным голосом, и он ушёл, больше на неё не взглянув. Амелия дождалась, пока скрип деревянных ступеней на лестнице стихнет, поднялась и направилась вглубь дома, в его спальню. Она даже не обратила внимание на убранство — сейчас ей было невыносимо сосредотачиваться на чём угодно, ведь она устала настолько, что рухнула на постель, даже не сняв платья и не распустив высокую причёску.

Уснула она быстро, согреваемая странным теплом чужой комнаты, уткнувшись в подушки, хранящие чужие запахи. Если ей и снился босоногий мальчишка с карими глазами, испачканный в саже и крови, то она этого даже не запомнила.

***

Амелия ощущала себя странно при пробуждении. И «странное» это было чувство покоя, несмотря на то, как она заснула. Полежав немного и поглядев на потолочные балки, она потянулась, зевнула… и поняла, что её раздели и уложили под одеяло ночью. Её платье висело на спинке кровати, в ногах, сама она осталась в хлопковой сорочке и корсете, который оказался заботливо расшнурован на спине. В любом случае, спала Амелия крепко и не могла припомнить, чтобы кто-то раздевал её.

Она приподнялась и откинулась на двух подушках, мотнула головой, чтобы прийти в себя и подумала: «Ах, да, я ведь теперь его жена…» Интуитивно она подняла глаза к потолку, прислушалась, но не услышала никаких звуков сверху. Амелия вдруг улыбнулась, хотя сама не до конца понимала, почему ей вдруг стало по сладостному хорошо, и просидела вот так в постели ещё несколько минут.

Но пришло время вставать, что она и сделала. Заправив аккуратно кровать, она подошла к окну и отодвинула шторку. Пасмурный день был в разгаре, но вид из пасторского дома показался Амелии чудесным даже в такую погоду. Отсюда виднелись церковь, кладбищенская ограда и лесок с тропой, которая вела на большой тракт. Ещё раз потянувшись, Амелия позвала Генри, но никто не ответил. Тогда она стянула с себя корсет и в одной лишь сорочке да босиком принялась осматривать дом.

Первым, на что она обратила внимание, была внушительного слоя пыль, лежащая практически на всех поверхностях, кроме стола и стульев. Мебели здесь было немного, но достаточно для дома церковника. В гостиной и кухне, кроме обеденного места под окном, была большая печь с камином и дровницей, потрёпанный коврик на переходе в спальню и несколько полок с посудой. В комнате же — односпальная, но не слишком узкая кровать с высокой периной, а рядом дубовый комод, служивший заодно уголком для умывания, так как на нём, помимо мутного зеркала, стояли чаша и кувшин.