Музыка Нового Света

Глава 32. Свет камина

Это было первое воскресенье и первая служба, когда она должна была предстать перед прихожанами как миссис Уотерс. Проснуться пришлось очень рано, но Амелия быстро сбросила с себя остатки сна, так как вода в кувшине для умывания оказалась просто ледяной. Потом она быстро оделась в домашнее серое платье, для которого выбрала тёмно-синий лиф из шёлка в полоску — единственный сносный лиф с длинными рукавами, оставшийся после высадки в Новом Свете. Остальные наряды, купленные у французов-контрабандистов, можно было по пальцам одной руки посчитать, да и большая часть вещей нуждалась в починке. Раньше Амелия этого не замечала, ведь добросердечная Магдалена упорно занималась её туалетами прежде, чем уехала…

Магды уже не было рядом, и пришла пора перестать поминать её при каждом случае ностальгии. Так что Амелия упрямо выдохнула, поглядев на себя в вычищенное зеркало, потуже затянула чепец на собранных в две косы волосах и вышла из спальни. Генри ожидал её у двери, собранный и суровый, как примерный церковник. Увидев супругу в столь непривычно строгом наряде, он приподнял в удивлении бровь, и Амелия не сдержала улыбки.

— Вот уж не знаю, обижаться мне на вашу реакцию или принять за комплимент, — бросила она уже на пороге, когда он пропустил её вперёд. — От моих нарядов графини Монтро ничегошеньки не осталось. Вы же не ожидали, что я пойду на воскресную проповедь в том белом шёлковом платье…

— И с распущенными волосами, как дикарка.

— И с распущенными волосами, именно!

Мужчина усмехнулся, заперев дверь после того, как с ними наружу выбежал рыжий щенок; он теперь повсюду преследовал Амелию, словно привязанный.

— Так оно всё ещё у вас, моя милая? — спросил Генри.

— Платье?

— Да, то белое платье.

— Разумеется, оно у меня, ведь мне так нравятся его текстура и узоры, пусть они и почти разгладились. А вам оно тоже запомнилось?

Генри ничего не ответил, она лишь успела разглядеть странную полуулыбку на его губах перед тем, как он помог ей забраться на сиденье телеги. Щенок (Амелия нарекла его Финном в честь какого-то персонажа из кельтских мифов своей родины) резво запрыгнул позади них по команде и всю дорогу до церкви просидел там смирно, изредка к чему-то принюхиваясь.

У входа в церковь ожидать пришлось почти целый час. Амелия и не думала жаловаться. Напротив, она считала, что на её плечи жены пастора падёт гораздо больше обязанностей, чем приветствие прихожан и совместные молитвы. Она даже пыталась поговорить на эту тему с Генри, однако он снова принялся опекать её, уверяя, что большего просить не станет. Ради приличия и чтобы его приход был в спокойствии, Амелии следует лишь соблюдать простые правила: посещать с ним проповеди, выслушивать просьбы и жалобы прихожан и иногда бывать на различных обязательных церемониях.

И вот сейчас, стоя у широких дверей церкви и кивая в приветствии каждому посетителю, будь он знакомым или же нет, Амелия не могла не задумываться — что именно чувствует к ней человек, которого от рождения звали Эриком Де Герр. Он столь яростно пытался оградить её от всяческих волнений, что порой это даже смущало Амелию. Он буквально просил её не перетруждаться, хотя она не занималась ничем, кроме домашних хлопот. Он не стал навязывать ей церковные работы, не упоминал больше о своём страшном прошлом. И, конечно, он всё ещё не предпринял попыток сделать её своей женой по-настоящему.

Когда к ней приблизились две знакомые матроны, Бесси и её юная племянница, которых она отлично знала со времени плавания через Атлантику, Амелия отвлеклась от своих дум, поцеловала каждую и с улыбкой ответила на все их вопросы и пожелания семейного счастья. Но вот, приятельницы вошли в церковь, и она снова искоса взглянула на Генри, хмуро рассматривавшего прихожан исподлобья. Со дня венчания прошло уже четверо суток, и он ни разу не попытался заговорить о первой брачной ночи. С утра и до послеобеденного часа в основном Генри отсутствовал дома, по возвращении же они вместе ужинали, затем он допоздна приводил в порядок двор. Когда уже вечером они оставались наедине, Амелия читала вслух или возилась с собакой, пока её муж заполнял журнал.

Он целовал её перед сном весьма целомудренно, никак не выказывая интереса провести ночь вместе, и просто уходил спать на чердак. Амелия не настаивала, не заикалась даже. Но всё равно, глядя Генри в спину, она сжимала губы в тонкую линию и хмурилась, ведь одна единственная мысль так и крутилась в голове, пока она ложилась в постель: хочет ли он её как женщину?

Ей бы стоило оставаться благодарной и кроткой, как подобает благовоспитанной супруге священника… Однако Амелия достаточно хорошо успела разобраться в своей тёмной душе, и в тех её уголках, где таились порочные создания греха плоти, она разглядела нечто большее, чем желание угодить законному мужу.

Эти мысли донимали её по ночам, а порой даже днём. Но она не спешила высказывать их перед Генри. Иногда, глядя на него, пока он не замечал, она видела неискушённого мальчишку с густой копной тёмных волос, сосредоточенного на чём-то, и такого невинного, что любая порядочная женщина поспешила бы пожалеть его.

Вот и Амелия жалела по-своему. Она играла в ту же игру, что и он, и смиренно, как жёны первых поселенцев, выполняла обязанности хранительницы домашнего очага. Раз уж так вышло, что им обоим требовалось время… раз уж ему настолько необходимо было привыкнуть, тогда…

Звонкий колокольчик викария резко вырвал её из задумчивости. Амелия вздрогнула и поняла, что пора было начинать воскресную службу. Когда Генри прикоснулся к ней, мягко положив ладонь на поясницу, Амелия встретила его внимательный взгляд и улыбнулась. Внутрь они вошли вместе, затем она села на скамью в первом ряду, а пастор прошёл на своё место, за кафедру.

Он начал с Послания к Римлянам. Как и всегда, его громкий голос разносился над головами — кто-то смиренно склонился, другие же внимали, глядя на пастора — пристальные глаза притягивали наблюдать за ним, не отрываясь. Эта суровость, эта истинно мужская твердыня духа — идеальное сочетание для пастыря, желающего донести до своей паствы Божьи законы.