Музыкальная шкатулка

Глава 3. Трагедия

Мне только-только исполнилось одиннадцать, когда произошла трагедия.

По обыкновению я гулял в полном одиночестве и, выйдя из магазина, где купил себе маленькую упаковку апельсинового сока и булочки к чаю, направился домой. Дорога была близкая: мне оставалось перейти дорогу и зайти в подъезд, как вдруг из-за угла показался грузовик. На бешеной скорости он нёсся прямо на меня и не мог остановиться. Я же замер, смотря на растерянное лицо побледневшего водителя, и не мог двинуться с места. Со стороны послышался пронзительный крик, – мама, сердцем почуявшая опасность, стремглав бросилась ко мне. Я ощутил толчок в грудь и...

Всё было как в тумане.

Мир краснел, мир чернел, и я кричал, раздирая горло.

Помню свои красные ладони, когда на четвереньках стоял перед телом мамы. Помню её рану на голове, из которой сочилась кровь по волосам и лицу. Помню телефонный звонок и отдалённый вой сирены. Помню голоса любопытных прохожих, в ужасе столпившихся вокруг меня и галдящих прямо в ухо. Помню, как обнимал маму и отчаянно умолял её проснуться.

...Прошли похороны.

Гости разошлись, и я один остался у могилы, оплакивая чудовищную смерть самого родного мне человека. Отец даже не соизволил явиться, за что я его всевозможно проклинал, а Клавишина, тоже не пришедшего утешить меня и попрощаться с мамой, презирал за малодушие. Но больше всего я ненавидел себя – главного преступника, чудовища, что убил собственную мать. Я готов был умереть сам, готов был к подкупу или сделке с несправедливой, злосчастной судьбой, лишь бы мама была жива и невредима. Я всё надеялся, что это был кошмар, что скоро я проснусь и мама будет рядом, возьмёт мою ладонь в свою и одарит меня улыбкой. Но кошмар был реальностью. От реальности не просыпаются, в ней живут.

– Мама! Мама! – безудержно рыдал я.

Но мама больше не проснётся.

Она больше не обнимет меня, не утешит, не поцелует и не скажет, что любит меня, нет! Теперь она лежит глубоко под землёй и спит вечным, надеюсь, хорошим сном. Теперь я остался один на этой проклятой земле. Теперь я один.

После трагедии меня забрали в маленький скромненький городок близ столицы, где меня приютили бабушка с дедушкой. Я всегда был для них обузой с музыкальной шкатулкой и странным ребёнком, оттого они со мной редко общались, даже когда мама ещё была жива. Да и после её смерти ничего не изменилось: они считали меня чудаком и монстром, убившем их драгоценное чадо. Жизнь моя стала напоминать самый настоящий Ад.

Я понял, почему мама не умела выражать свои чувства: эмоциональная холодность была их семейной чертой. Дед был холодно равнодушен ко мне и, казалось, он молчаливо ненавидит меня. Бабушка изредка нарушала обет молчания, но также не могла простить меня за произошедшее: она постоянно напоминала мне, что я – убийца, у которого нет ни чувства стыда, ни совести. С тех пор мне кажется, что стыд и совесть проросли во мне, они стали моим стержнем. Я держался на них.

Наступило время молчания, которое я с трудом выносил. Я сходил с ума от этого эмоционального вакуума. О, как я ненавидел себя, как презирал! Каждый день перед сном я, захлёбываясь в слезах, стоял на коленях и молился, прося Бога о прощении, умоляя вернуть мне то, что он так жестоко отнял у меня. Но молитвы не могли повернуть время вспять. Я не понимал, за что мне такое тяжкое бремя и за что меня так жестоко наказали.

Что до музыкальных шкатулок, то телефон бабушка разбила в припадке гнева, а мою куколку я надёжно и бережно прятал от них в коробке под кроватью.

Вскоре я стал таскать коробку с Хорой в школу. На переменах я прятался в каком-нибудь углу, заводил шкатулку, слушал музыку и, тихо роняя слёзы, наблюдал за танцем. Никто, к счастью, не обращал на меня внимания.

И так проходил каждый мой день: утром – школа, холод, ссора, одиночество, вечером – возвращение в Ад и опять по кругу холод, ссора и одиночество. Я больше не ходил в музыкальную школу, не выходил гулять, не играл и не общался ни с кем, что сильно подкосило моё состояние. Мысли о смерти никогда не покидали меня, бродя за мной следом, как чудовище преследует свою жертву. Казалось, призрак мамы витает над моей головой и неустанно винит в своей смерти. «На моём месте должен был быть ты», – слышалось мне отовсюду.

Моим утешением была моя маленькая фарфоровая Хора, которой я постоянно занимал свои мысли. Так как я не мог заводить шкатулку и слушать её всякий раз, когда мне становилось плохо, приходилось мысленно представлять её безмятежный танец. Как только я начинал утопать в самоистязании, я погружался в своё воображение, где мама была жива и с улыбкой наблюдала за тем, как на сцене я играю на фортепиано, а Хора танцует и поёт своим ласковым голосом в дуэте с мамой:

Глаза закрой и думай о хорошем...

Я знаю как это непросто.

Знаешь, мы с тобой чем-то похожи...

Но простить себя – это возможно.

Ты одинок, и я одинока тоже...

О прошлом думай осторожно.

Ещё одним моим успокоением становились сны, где я встречался с мамой, в которых мы ели мои любимые наисвежайшие булочки с корицей и вместе слушали музыкальную шкатулку. «Я тебя люблю», – говорит она, целуя меня в лоб и гладя по голове, а я бросаюсь ей в объятия и плачу от радости, что она живая, здесь, рядом со мной!