Мы - Души

Глава 2

Непривычно теплое осеннее утро слепит меня навязчивыми, слишком приветливыми солнечными лучами. Словно они нарочно подтрунивают надо мной, пока я напряженно всматриваюсь в размытый, проносящийся пейзаж за окном автомобиля.

И с чего это Скандинавия вдруг решила смилостивиться над нами? Да еще в середине августа, после долгой череды сплошных дождей и низких, свинцовых облаков? Послушав очередную порцию мотивационных речей и вдохновляющих цитат, я по наивности решила, что это — своеобразный знак. Мол, сама природа одобрила мое роковое решение.

Пытаюсь собрать разрозненные мысли воедино, но вновь и вновь натыкаюсь на незримую, холодную стену в собственном подсознании — ту самую, что наглухо отделяет прошлое от настоящего. Невысказанные слова, ускользающие обрывки воспоминаний — все это существует за призрачной гранью, за которой скрыто нечто самое важное. Порой мне кажется, что я одновременно и зритель, и участник чересчур реалистичной игры, правила которой от меня тщательно скрывают. И да, это странно — отчаянно ощущать, что вся моя прежняя жизнь словно бы стояла на паузе. Ощущать это каждой клеткой, но при этом продолжать движение, как ни в чем не бывало.

Свою семью я не помню. Равно как и большую часть жизни до того злосчастного момента.

— Алексис Флорин, восходящая звезда шведского фигурного катания… вынуждена покинуть финал Гран-при из-за внезапной травмы, — голос диктора, металлический и безразличный, режет тишину.

Я изо всех сил стискиваю зубы, пытаясь заглушить другую, куда более жгучую боль — ту, что разливается по душе. Даже не замечаю, как тонкие пальцы впиваются в покалеченную ногу, будто физическая мука способна затмить душевную. Зажмуриваюсь, пытаясь остановить тошнотворную пляску темных пятен перед глазами. В лучшем случае я заработала себе сотрясение. В худшем — навсегда разучилась ходить.

В ушах безжалостным эхом отдается тот самый оглушительный гул трибун. Они гудели разочарованно, зло, словно пытаясь добить ту, что и так уже лежала на льду. «Восходящую звезду, единственную надежду Швеции, не уступающую русским фигуристкам», — как твердили все спортивные эксперты.

А что дальше? Теперь — ничего.

Вокруг меня толпятся тренеры, их лица искажены лихорадочным беспокойством — та самая эмоция, что я ненавижу больше всего на свете. Их суета — не поддержка, а немой укол, острый и холодный.

Взгляд сам собой выхватывает из пространства табло с нашими зависшими инициалами. Бездушные, светящиеся цифры — словно приговор, вынесенный безжалостным электронным палачом.

Инстинктивно пытаюсь подтянуть к себе изувеченное колено — и тут же получаю по рукам от бдительных тренеров. И как выясняется немногим позже, одну из них я почти не чувствую. В сознании, словно вспышка, проносится образ виновника всего этого безумия — его ошарашенный, бледный профиль. Его взгляд я намеренно игнорирую. Знаю, что если встречусь с ним глазами, то не сдержусь и наброшусь с кулаками, как истеричка. Ведь это именно он допустил ту роковую, чудовищную ошибку — не справился с поддержкой и уронил меня на лед с высоты, с которой падают только раз.

Он — Ларс Альмон. Мой партнер по льду. Самоуверенный болван, с характером которого я так и не смогла смириться за все эти годы. Но он — единственный, с чьим стилем я хоть как-то гармонировала в парном катании. Единственный, кто выдерживал мое невыносимое упрямство.

Жгучая ненависть к нему сплетается в тугой, болезненный узел с обидой — но не только на Ларса. В первую очередь — к собственной глупости, к этой ненасытной, слепой жажде медийного внимания. Зачем оно мне, это дешевое сияние софитов? Сейчас оно кажется таким ничтожным, таким ядовитым.

Я всегда была фигуристкой-одиночницей — лед под моими коньками был территорией тотального уединения, где можно было полагаться только на себя. Трудно сказать, что двигало мной сильнее: патологическое нежелание делить пьедестал с кем-либо или вечный, подспудный страх однажды подвести того, кто решится на меня положиться. В конечном счете, амбиции и слепая жажда успеха взяли верх, затопив собой всё.

Швеция на мировой арене фигурного катания всегда оставалась тихой, серой тенью на фоне ярких, прогрессивных держав. Победы традиционно уплывали к россиянам с их нечеловеческой школой и к японцам с их безупречной техникой — и в этом была своя железная, неоспоримая логика. У нас же все ресурсы, вся любовь нации уходила в лед хоккейных коробок и в снег лыжных трасс, которые не вызывали у меня ничего, кроме равнодушия.

Но этот факт не уязвлял — он лишь разжигал изнутри. Быть первой, проломить собой лед, заставить говорить о нас — это казалось куда интереснее, чем брести по уже протоптанной дорожке. Именно эти мысли согревали мое юное, воспаленное эго в бесконечные скандинавские сумерки и заставляли снова и снова выходить на лед, стирая в кровь ноги.

Итогом стало золото Чемпионата Европы и серебро Чемпионата Мира в семнадцать лет. Казалось, весь мир лежит у моих ног.

А теперь я просто лежу на холодных носилках и смотрю, как на моих глазах рассыпается в ледяную пыль та единственная мечта, ради которой я дышала. Зимние Олимпийские Игры — шанс, который можно упустить навсегда.

Не такой медийности я желала…

— Посторонитесь! Дайте дорогу медикам! — голос тренера продирается сквозь вату в моих ушах, но меня затягивает воронка другого зрелища — того, что происходит прямо сейчас на льду.