Мы (не) будем вместе

Глава 1

Тула, 1992 год

В училище снова отключили отопление, и студентов отпустили с последних двух пар. Но домой идти не хотелось, а тусоваться на улице было еще холоднее, поэтому Лика и Светка разместились на старых партах в неиспользуемом крыле. Охранник сюда не заглядывал, и студенты пользовались этим убежищем, чтобы прогулять пары или покурить незамеченными. Светка сняла куртку, оставшись в толстом свитере ручной вязки, болтавшемся на ней, как на вешалке, расстелила ее на парте и улеглась сверху. Лика достала из рюкзака красный маркер и принялась выводить замысловатый узор на облупившейся синей краске. Стены и так уже были покрыты «наскальной живописью», и Лика рисовала поверх матов, телефонных номеров и надписей «рэп — кал».

— Есть курить? — спросила Светка, поигрывая зажигалкой. Светка была маленькой и худенькой брюнеткой, но красилась под блондинку — так моднее. Она гуляла с одним пэтэушником, который подрабатывал на рынке, таская ящики с овощами и фруктами. Деньги у того водились всегда, и он постоянно отщипывал Светке «на булавки». Но стрелять сигареты она предпочитала у Лики.

— Держи. Можешь не отдавать, — Лика протянула ей пачку «Мальборо», разрисованную черной ручкой. Казалось, она использовала для рисования любое свободное пространство.

— Уверена? Там ещё полпачки.

— Я решила завязать, пока не втянулась. Не хочу ни от чего зависеть, особенно от вредных привычек.

Они помолчали. Светка докурила сигарету и метким щелчком отправила окурок в пролет между этажами. Наверняка научилась этому трюку у своего пэтэушника. Лика закончила рисовать и растянулась на парте. Сквозь узкий прямоугольник грязного окна было видно, что продолжалась утренняя метель, а небо нависло над городом тяжелыми серыми тучами.

— Пойдешь сегодня к Кантеру? — спросила Светка.

Кантер был главным по студенческим вечеринкам. Он обладал уникальным даром организатора, ухитряясь устроить грандиозную вечеринку из ничего, с минимумом затрат, зато со всеми атрибутами тусовок начала 90-х: дешевым алкоголем, трансом и хаусом из магнитофона, неаккуратным сексом и нужными связями. Лика однажды продала одну из своих картин, случайно столкнувшись у Кантера с выходящим из туалета американским профессором, который хотел увезти в Лос-Анджелес настоящий русский авангард. Работа студентки-первокурсницы так восхитила его, что он отдал за нее первую запрошенную Ликой сумму, не пытаясь навязать свою цену. С тех пор Лика периодически принимала приглашения, и мечта об Америке постепенно укоренялась в ее сознании. Россия напоминала больного в раковой ремиссии, который стремился как можно быстрее оправиться от болезни, но не рассчитавшего силы. Полупустые полки в магазинах, серые лица прохожих, вечный холод в огромных аудиториях, расстрелянные ларьки и присказка «кризис» из телека — все это было так не похоже на картины красивой жизни из западных кинофильмов, хлынувших на прилавки видеокассетами и постерами из глянцевых журналов. Хотелось туда, в бесконечное лето, где белозубые улыбки красивых женщин, дорогие машины, коттеджи без убогих советских «стенок» и ковров. Туда, где художники востребованы и богаты, а не трясутся на морозе рядом с книжным магазином, выставив в ряд свои полотна.

— Я подумаю, — лениво ответила Лика, закрывая глаза. — В прошлый раз было тухло.

— А ты все надеешься на ещё одного американца? — усмехнулась Светка. — Ну, подруга, такая пруха бывает, может, раз в жизни.

Лика вздохнула.

— А кому в этой стране нужны мои картины? Жопу ими подтереть только, — зло сказала она. — И ведь никто в меня не верит, все считают, что главное в жизни — хорошо устроиться в сытное и теплое местечко. Мои родители хотели, чтобы я поступала в медицинский, они грезили тем, что я стану успешным стоматологом или хирургом, обрету статус и уважение, буду жить ровно, стабильно, имея постоянный доход. Они со мной неделю не разговаривали, когда я документы в художественное училище подала. А когда смирились с тем, что в медицинский мне уже не поступить, продали материну статуэтку восемнадцатого века за бешеные бабки, думая, что я не пройду, и придется им оплачивать мое обучение. Чтоб ты понимала, мои шнурки — дворянских кровей, — Лика скривилась, словно хлебнула уксуса. — Думаешь, почему меня этим дурацким именем назвали? Анжелика, маркиза ангелов, блядь. Только вот отец мой из нищего княжеского рода, а матери ее предки оставили коллекцию антиквариата, над которым она тряслась, как припадочная. Сколько себя помню, мы ели на фамильном серебре макароны без масла и вареную картошку. Мать даже в самое тяжелое время считала, что продавать память ради покупки еды — кощунство и грех перед предками. Отцу в НИИ третий месяц зарплату задерживают, а мать сначала отчитает лекции в институте, а потом несется по ученикам, репетиторствовать. Но ради единственной дочки принципами пришлось поступиться, — Лика выхватила у Светки пачку, вытащила сигарету, но тут же отбросила ее. — Отцу по-прежнему не платят, мать по-прежнему преподает, но деньги у нас теперь водятся, макароны без ничего больше не жрем. Мать, видимо, распробовала вкус сытой жизни, даже собаку себе купила. Ну, а я поступила с легкостью, тратиться предкам не пришлось. Думаешь, они поверили в меня или стали гордиться? Как бы не так. Постоянно напоминают о том, что врач — это замечательно, а художник только бумагу переводит. И что Репина из меня все равно не получится.

— Брось, подруга, че ты так завелась? На курсе ты лучшая, все преподы от тебя балдеют. А на смазливую физию даже старшекурсники заглядываются, — Светка сказала это как факт, но слова ее отдавали легкой завистью.

— Плевать я хотела на их заглядывания!

У Лики и впрямь была выдающаяся внешность. Прозрачные серые глаза, кажущиеся неживыми, но затягивающие, как омут, пухлые губы, тонкие брови, аккуратный нос. А самое главное, у нее были красивые волосы, отливающие лунным серебром. Длинные, гладкие, как ленты, не испорченные модной завивкой или стрижкой под Далиду или Ракель.