Мы превращаемся (я видел в небе - там кто-то ходит)

Глава 7.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ


        "В яды, мы превращаемся в яды"


    
     Николаю Савельевичу Белорученкову было тридцать пять лет. Ровно десять из них он проработал в наших доблестных правоохранительных органах. Имел чин капитана и служил старшим оперуполномоченным уголовного розыска. Николай имел недюжее телосложение и огромный под метр девяносто рост. Он был грозою преступного мира, пользовался большим доверием и уважением начальства. Казалось, сама судьба некогда привела его в стройные ряды МВД - такому бугаю либо тягать штанги на помосте, либо использовать свою силу на борьбу с распустившимся в последнее время преступным элементом. Тягать штанги большого ума не надо, а он им обладал, имея высокий уровень интеллекта, поэтому выбрал борьбу с преступностью. И не прогадал, также как и не прогадали, впустив его в свои ряды, правоохранительные структуры. Показатели он имел высокие, а местные районные уголовники его побаивались. Николай любил свою работу и был в какой-то мере даже счастлив. Но начиналось для Николая все не так уж и благополучно.
   С раннего детства родители, оба музыканты в местной филармонии, прививали Николаю любовь к музыке. Во что бы то ни стало они хотели сделать из сына знаменитого скрипача. Не теряла времени и бабушка. Она видела во внуке только оперного певца - голос у Николая был отменный. Тому послужила неизгладимая память о первой любви - хахаль бабушки в свое время являлся местной ресторанной знаменитостью, до оперной сцены он не дорос и бабушка в лице внука старалась наверстать упущенное им. В этой связи стоит заметить, что дедушка умер весьма своевременно, не успев привить внуку навыки патологоанатома. В шесть лет маленький Коля был отдан в музыкальную школу, в семь в хор. Других вариантов развития судьбы у Коли просто не было. Его оберегали как зеницу ока, будущая звезда не должна была и пальцем прикасаться к чему-либо тяжелее тарелки с ложкой и скрипки. 
    До определенного возраста, точнее десяти лет, Коля молча справлялся с возложенными на него обязанностями, толком сам не осознавая, кем же он хочет быть на самом деле. Но в конце концов, выбор, предложенный родителями, перестал его удовлетворять. Коля начал пропускать занятия в музыкальный школе и неожиданно для себя увлекся детективами и американский боевиками, в которых агрессивное и беспощадное зло всегда уступало не менее агрессивному и беспощадному добру. Этот момент воспитатели Коли как-то упустили из виду, они не видели ничего плохого в книгах и фильмах - а зря. Новое Колино увлечение зрело не по дням ,а по часам. Постепенно будущий капитан уголовного розыска настолько полюбил леденящие душу истории, что явственно понял, кем он хочет быть. Коля, вопреки воле родителей и бабушки, решил стать героем. В мечтах юноша представлял себя в роли этакого рубахи парня, с пистолетом в одной руке и полицейским значком в другой. Ночь за ночью во сне он раскрывал ужасные запутанные преступления. И чем кровавее и страшней они были, тем лучше и счастливее он себя чувствовал. Думается, что здесь не обошлось без дедушкиного наследия, пусть и с того света. 
   Постепенно изменения, произошедшие в Коле, заметили и опекуны. Струны у скрипки рвались от растущей с каждым днем силы. А художественный руководитель хора как-то заметил бабушке, что несмотря на несомненный талант, в мальчике есть неисправимый дефект. Все исполняемые Колей произведения будь-то романсы, народные или классические звучат из его уст как-то необычно и смахивают очень сильно на известное - " Наша служба и опасна и трудна". Для родителей это был шок. Бабушка слегла с сердцем. Папа на одном из концертов в нервном возбуждении порвал свой барабан. Мама какое-то время крепилась, но однажды на едкое замечание папы насчет несомненного влияния дедушки, в сердцах сломала о его голову дорогущую Колину скрипку. После чего на семейном совете было решено, раз в семье не без "урода", тем более есть в кого, дедушка тоже обожал трупы, отправить Колю в высшую школу полиции. Кою он и закончил с успехом. На скрипке Николай теперь играл только на смотрах-конкурсах художественной самодеятельности, а пел - во время застолья в кругу поддатый коллег, чем приводил их в неописуемый восторг. 
    Как уже говорилось, опер из Николая получился хороший. По числу раскрытых преступлений он всегда находился на одном из первых мест, имел кучу поощрений и почетных грамот. Под пули шел без страха, закрывая широкой грудью товарищей. Начальство им гордилось. Но стоит отметить, что при всех положительных сторонах, у Николая имелся один недостаток. 
    Николай, вследствии музыкального детства и черезмерной опеке родителей, не был дружен с физическим трудом и по части ведения хозяйства был полный ноль, причем ноль с минусом. Как уже упоминалось, тяжелее тарелки с ложкой и скрипки он ничего в период созревания не держал. Момент привития Коли к полезному труду был упущен. И теперь Николай в полной мере на собственном горьком опыте познавал плоды этого упущения. Несмотря на недюжую силу, он даже гвоздь в стену не умел правильно забить. По этой причине кабинет Савельича был основательно запущен. Пыль на шкафах копилась годами, засиженные мухами стены давно требовали капитального ремонта. Всю зиму начальство Николая настойчиво просило его отмыть единственное окно в кабинете, на что он неизменно отвечал, что мол холодно, стекло замерзло, поэтому и улицу сквозь него не видать, видимо со временем и сам уверовав в это. Пришла весна, но улица по-прежнему оставалась невидимой сквозь грязевую тонированность окна.
    Вот и сейчас Николай безуспешно пытался вбить в стену гвоздь, дабы увековечить на ней очередное постановление правительства, связаное с правоохранительными органами. У него в прямом смысле валился молоток из рук, настроение было поганым. 
    Настроение Николая было подпорчено еще с утра. Конец квартала, а в районе объявилась банда мошенников. Банда обманным путем присвоила себе несколько тонн технического спирта, позаимствовав его у одной из коммерческих фирм. Несколько дней ушло на разработку банды, наконец напав на след, он столкнулся с неожиданностью. Были обнаружены емкости из под спирта в одной из близлежащих деревень. Емкости были пустые, а деревня абсолютно пьяная. Как они оказались в деревне, куда делся спирт, как найти главаря и банду, никто внятно из сельчан объяснить не мог, в связи с полной своею недееспособностью. Удалось выяснить лишь одно - когда в деревне появился спирт, со складов исчезли последние остатки зерна. С трудом верилось, что колхозникам удалось засчитанные дни выпить несколько тонн спирта, но судя по всему, это было хоть и невероятным, но фактом. Николай утром имел по поводу этого дела сношение с начальством и взаимопонимание не нашел.
   Чтобы снять напряжение и немного успокоится, Николай решил заняться увековечиванием постановления. Но молоток бил куда угодно, только не по шляпке гвоздя. Больше всего доставалось пальцам. После очередного меткого по ним попадания, Савельич закатывал глаза и вместо материков, все-таки в культурной семье воспитывался, зычно затягивал отрывок из хита девяностых - "Больно, мне больно". Немного переведя дух, продолжал уже другим хитом - "Не штукатуры мы, не плотники". Смех смехом, но Савельичу это порядком уже стало надоедать. Настроение только ухудшилось. Вновь попав по пальцам, Николай со злости отбросил молоток в угол и решил открыть окно.
    В кабинет ворвался свежий весенний воздух расцветающей природы. Николай сделал глубокий вздох и расплылся в счастливой улыбке. Ему полегчало. Он облокотился на подоконник и высунул голову из окна. Стоило запастись силой весенней свежести наперед, кто знает, что день грядущий еще готовит. 
    Неожиданно для себя во дворе он заметил Ильича. Тот стоял рядом с оперативной машиной и что-то подсказывал шоферу, орудовавшему домкратом. В теехнике, насколько знал Николай, Ильич разбирался не больше, чем он сам в хозяйстве, но страсть как любил раздавать советы. В какой-то момент домкрат рухнул и послышались грязные ругательства шофера, обращенные к незванному советнику. 
   Савельич понял, что Ильича надо выручать. Он крикнул:
   - Эй, Василий, поди сюда.
   Ильич не заставил себя ждать и мигом ретировался от разгневанного шофера.
   Василий Павлович Сторожко, в секретных оперативных документах Николая просто Ильич, был бомжом, алкоголиком, мелким воришкой и добровольным помощником полиции. Причем стал таковым по своей инициативе, заявившись однажды к Савельичу и предложив свои услуги взамен теплой камеры на несколько дней в период сильных морозов. Николай без вопросов принял его в агенты и определил на пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Савельичу плохо давалась работа с агентами, так что появление нового он воспринял как подарок судьбы. Свой псевдоним Ильич получил можно сказать с первой минуты знакомства - больно уж он смахивал внешне на вождя пролетариата, был лыс, картав и с козлиной бородкой. По правде говоря, агентом он был никудышным. Но дареному коню в зубы не смотрят, да и у Савельича прослеживалась явная нехватка внештатных сотрудников, кроме Ильича на балансе числился лишь некто Кукин, мошенник по призванию, по характеру и по жизни. Понятное дело, мошенник он и в африке мошенник, Кукин постоянно пытался обдурить Савельича. Ильич не дурил, хоть пользы приносил и мало, зато с ним приятно было вести задушевные беседы. Он часто выступал для Николая в роли психоаналитика, снимая у того стрессы. Человеком он был интеллектуально развитым и хорошо разбирался в музыке, к большой радости капитана. В общем, у новоявленных знакомых, как оказалось, было много точек соприкосновения. В некоторой степени можно было даже предположить, что между ними зародилось некое подобие дружбы. Вот и сейчас, заметив из окна Ильича, Николай заметно обрадовался. Ко всему Василий умел забивать гвозди.
   Через минуту раздался стук в дверь, не дожидаясь приглашения, в кабинет ввалился Ильич. Он на ходу поздоровался и чуть ли не с  разбега плюхнулся на стул. Николай страдальчески посмотрел на предмет мебели - все стулья в кабинете оставляли желать лучшего. 
   - Что это тебя к нам занесло, - спросил Савельевич, - оперативная информация появилась?
   - Ваши вчера вечером меня забрали, - угрюмо ответил Ильич. - А природа расцветает, весна.
   Он состроил возвышенно-одухотворенное лицо и процитировал:
              Весна стучится в окна
              Сирень кругом цветет
              Зэка в прицеле конвоира
              Понурив голову бредет
              Ему бы радоваться, бедолаге    
              Весенним воздухом вздохнуть
              Но обречен он в клетке колымаге
              Осваивать этапный путь...
   - Браво,браво,бедолага, - усмехнулся Савельевич. - Так какой этап тебя ждет? Подозреваю, что в машине ППС для вытрезвления.
   - Не смешно. Трезвый я был, ей богу, разве что чуть-чуть подвыпивший.
   Савельич окинул взглядом внештатного сотрудника. Одет тот был явно не по погоде. На нем красовались зимние ботинки, ватные штаны и телогрейка.
   - Конечно заберут, -сказал Савельевич, - у тебя прикид как у американского шпиона из анекдотов, шапки ушанки разве что не хватает. Я есть рашен колхозник, меня тревожит большой бодун, май нэйм из Ванька. Спой мне на балалайка ваш топ-секрет, а я дам тебе американ долларс. На улице двадцать градусов тепла.
   - Я и говорю весна. Только вот радости никакой, - с мрачным видом сказал Ильич. - У меня из летней одежды только майка и шлепанцы.
   - Ладно, я дома покопаюсь в барахлишке, что-нибудь придумаем.
   Василий с сомнением осмотрел могучую фигуру капитана.
   - Вряд ли. Мы разной комплекции. Я уж как-нибудь сам.
   - Как хочешь, - Савельевич посмотрел на стену, в которой отчетливо была заметна пара вмятин, оставленных молотком. - Слышь, Ильич, у меня тут проблемка возникла.
   - Какая? Может внедриться куда надо?
   Ильич страсть как желал куда-нибудь внедриться и часто настойчиво просил об этом Николая. Не совсем понимая, откуда у его агента такое стремление, Савельевич всегда отказывал, мотивируя это ценностью внештатного сотрудника - где он еще такого возьмет, случись что с ним. На самом же деле у Николая просто не возникало ситуаций, требовавших внедрения, да и вообще, при взгляде на Ильича, невольно появлялась мысль, что внедрение того даже в среду алкашей - есть полный бред.
   - Нет, дарагой генацвале, мафия пока обойдется без тебя. Нужно повесить на стену постановление правительства, а именно вбить гвоздь.
   Ильич знал о проблемах Николая, поэтому не выразил удивления.
   - На скотч прикрепи, - посоветовал Василий.
   - Оно правительственное, без рамки никак нельзя. Нужно вбить гвоздь.
   - Пора бы самому...
   - Да я пытался, - раздраженно перебил агента Николай, - но стена кривая, гвозди гнутся, молоток вообще какой-то маньяк делал, так и норовит по пальцам ударить.
   - Ладно, давай молоток.
   Но как оказалось, у Ильича тоже были проблемы с гвоздями. Не такие, как у Савельича, но от этого было не легче. За работу Василий принялся с энтузиазмом, и перестарался. Первый же гвоздь вошел в стену целиком, со шляпкой.
   - Это от большого желания, сейчас поправим, - сказал Ильич, пожимая плечами.
   Со вторым гвоздем у него поначалу получалось неплохо. Он без проблем вбил гвоздь на половину, посмотрел на дело рук своих, подумал и предложил показать фокус, смертельный номер. Савельевич был не против, плохое настроение требовало эксклюзива.
   У Ильича так же, как и у вождя пролетариата, был выдающийся лысый блестящий лоб. Он отложил молоток в сторону, приблизился своим выдающимся и блестящим к гвоздю, пару раз будто примеряясь кивнул головой и двинул лбом по шляпке гвоздя. Николай было сделал попытку его остановить, но не успел. Впрочем, лоб фокусника нисколько не пострадал, видимо не впервой, а вот результат... Гвоздь опять вошел целиком, помимо этого на стене отпечатался профиль лба мастера. 
   - Ну уж, все хватит, - с досадой сказал Савельевич, - я как-нибудь уж сам.
   - Да, - осматривая плоды своей деятельности, пробурчал Ильич, - теперь уж точно на это место постановление вешать надо. Ты уж извини, не рассчитал.
   - И постановление, и судя по величине вмятины, все правительство в цветном изображении.
   - Да ладно ты, не расстраивайся. Тебе здесь давно капитальный ремонт делать надо. Так уж и быть помогу, - успокоил Савельича Василий.
   Николай в большом сомнении скривил губы, то ли опасаясь помощи Ильича, то ли не веря, что ремонт вообще когда-либо может состояться.
   - Да, кстати, - сказал Василий, - помнишь месяца четыре назад ты мне рассказывал о криминальной парочке, парне и девушке, они магазины грабили. Парень от вас тогда еще сбежал. Ты мне их фотографии показывал...
   Как же, эту историю Савельич помнил хорошо. Сколько нервов потрачено. Шуму-то после побега было, высокое начальство с проверкой приезжало. А у наружки во время слежки черте что творилось. Сначала парочку усиленно искали, теперь подзабыли, других забот много.Розыскное дело на Хоттабыче висит. Но пока тишина.
   - Ну и что? - спросил Савельевич, - Тебе-то какой интерес.
   - Да мне-то все равно. Тебе помочь хочу.
   - Чем?
   - Кажись, я их видел...

   Недавно в райотдел был приглашен психолог. Штатных не полагалось и начальство пользовалось услугами врачей из ведомственной больницы. На профпригодность были протестированы все сотрудники вплоть до завхоза. Проверялось общее психологическое состояние, разного рода неустойчивости, склонности к депрессиям и т.п. Работа в полиции нервная, сотрудники часто подвержены стрессам - это могло привести к неприятностям, а то и к трагедии, никто не гарантирован от нервных срывов. Поедет от перенапряга у какого-нибудь майорешки крыша, достанет он табельное оружие и начнет отстрел мирных жителей. Так что знать о психологическом состоянии сотрудников никогда не помешает. Проверка не выявила патологий, в целом психологическое состояние сотрудников не вызывало опасений. О чем и объявил психолог начальству. Чуть замешкавшись, он добавил, что есть один человек в отделе, к которому стоит присмотреться. Но это не по его профилю, тут требуется уже не психолог, а психиатр. Здесь уже вопрос не психологической устойчивости, а психической вменяемости. Психолог имел ввиду Егора Владимировича Стукачкова, в обиходе Хаттабыча.
   Егору Владимировичу Стукачкову было тридцать лет, он имел звание старший лейтенант. Щуплый, небольшого росточка, с огромными, как у стрекозы глаза, очками, писклявым голосом - он никак не напоминал собой сотрудника уголовного розыска. Это внешне, но внутренне он был фанатиком служб правопорядка, не совсем адекватным фанатиком. Хаттабыч наизусть знал уголовный кодекс, административный кодекс, Конституцию Российской Федерации и зачем-то еще устав вооруженных сил. Во всех людях, даже в своих коллегах он видел потенциальных преступников, часто с усмешкой приговаривая, что если покопаться, то у каждого в жизни найдется такое, за что можно посадить. Из своего кабинета Егор устроил некое подобие музея Шерлока Холмса с элементами камеры пыток. Кабинет был оклеен обоями, напоминавшими собою кирпичную кладку. На стенах висели портреты Дзержинского, лейтенанта Коломбо, Ливанова и еще нескольких человек, известных только самому хозяину. На столе всегда лежал набор курительных трубок. Вся мебель, будто взятая прямо из девятнадцатого века, была заимствована в антикварных лавках. В углу за шкафом хранились муляжи всевозможного оружия, начиная с простого ножа, кончая доисторическим аркебузом, а также не понятные железные предметы, сильно смахивающие на клещи и кандалы и вызывающие вполне законные вопросы как у посторонних посетителей, так и у начальства. Поговаривали, что в свое время Егор даже хотел устроить в кабинете камин, но встретил ожесточенный отпор со стороны начальника РОВД, поскольку тому показалось, что сие архитектурное нововведение послужит не для обогрева помещения, а для накаливания неких железный предметов в процессе допроса подозреваемых.
    Еще Хаттабыч спал и видел во сне скрипку Савельича, дополнившую бы как нельзя кстати его коллекцию. Хотя играть на ней он не умел, да и музыку не любил. Однажды он выпросил скрипку у Николая на некоторое время, аргументировав это тем, что хочет попробовать себя в музицировании. Но уже через полчаса у дверей кабинета Хаттабыча собрался возмущенный народ, заподозривший, что Егор перешел к пыткам не на словах, а на деле - настолько правдоподобными казались звуки, извлекаемые им из музыкального инструмента. После чего Савельичу строго-настрого запретили давать скрипку в руки Хаттабычу даже на минуту, посчитав ее оружием психологического воздействия.
   Среди коллег Хаттабыч не пользовался уважением. В первую очередь за службизм и фанатизм, да и по характеру он был далеко не коммуникабельным человеком, нервным, склочным, упрямым и раздражительным, между ним и коллегами часто возникали конфликты. Впрочем, Егор мало обращал внимания на мнение сослуживцев, он был сам в себе, борцом до мозга костей, и плевать он хотел на всех остальных. Борец одиночка с мировым злом. Начальству он тоже не очень нравился, у них свои игры, а черезмерным фанатизмом Егор часто их портил. Но его терпели, какая же контора без своего дурачка. Работает и ладно, народу и так не хватает. Правда совет психолога начальство все же взяло на заметку.
   Своё прозвище Егор опять-таки получил из-за своего фанатизма. Его часто по этой части сравнивали с уже упокоившимся известным террористом Хаттабом. Но так как фанатизм Стукачкова порой доходил до откровенного идиотизма, вызывающего истерический ржач, то и прозвище немного смягчили, преобразовав в имя сказочного персонажа, известного нелепого старика.

   Савельич не воспылал радостными эмоциями от полученной информации о криминальной парочке. У него своих дел было полно. Как уже говорилось, конец квартала. Розыскное дело висело на Хаттабыче, значит это его проблемы. Но полностью проигнорировать донесение Ильича он не мог, как никак сотрудник РОВД, за репутацию и показатели болеет всей душой. Как только Ильич покинул стены кабинета, Николай отправился к начальству. Он изложил в доступной для начальства форме все, что узнал от агента. После чего начальство вызвало к себе Стукачкова. И усадив перед собой обоих напротив друг друга, порекомендовало в приказной форме объединить усилия для поимки преступников, пообещав всестороннюю поддержку и помощь. Савельевич было пошел в отказ - зачем ему лишняя головная боль, да еще и в совместной работе с Хаттабычем - но грубо был одернут начальственным голосом. Инициатива наказуема, не стоило соваться к начальству, надо было выложить всю информацию непосредственно Стукачкову, а там уж пусть он как-нибудь сам. Но теперь уже было поздно.
    Когда они вышли из кабинета начальника, Хоттабыч поинтересовался:
   - Что думаешь делать?
   - Искать, что еще, - удивился Николай.
   - У тебя же своих дел по горло, тебе это надо?
   Савельич не понимал, к чему все эти вопросы.
   - Приказ есть приказ, - ответил он. - А тебе то что?
   - Да так, дело изначально на мне висело.
   - А, понял, - догадался Николай, - премию, а то и повышение хочешь получить. Наш "последний бойскаут" решил сработать единолично. Пупок не развяжется. Что-то ранее я за тобой не замечал особого рвения в их розыске. На халявку и уксус сладкий. Впрочем, мне по барабану. Я только за. Мне проблем меньше. Иди лови. Только если вдруг упустишь, мне тоже ведь по голове достанется. А я этого не хочу.
   - Не достанется. На сей раз я их не упущу.
   - Твои бы слова да Богу в уши. Что забыл, сколько неприятностей они нам и наружке доставили. Дуракам закон не писан, хочешь повешать себе на горб новые проблемы - вешай, непробиваемый ты наш.
   - Вот именно, это только мои проблемы. Ты главное не мешай.
   - А..а..а, - махнул рукой Савельевич, - делай что хочешь.
   Чуть позже в своем кабинете, разглядывая подбитый в неравной борьбе с преступным элементом глаз соседа по кабинету Кузькина, весьма деятельного и очень уж редко появлявшегося на рабочем месте, Николай подумал, что береженого Бог бережет, следовательно не стоит полностью полагаться на Хаттабыча. Новое упущение криминальный парочки болезненно отзовётся и на нем самом. Поэтому, как бы и не было лень, надо все-таки оторвать задницу от стула и немного самому подсуетиться. А там как уж Бог даст. О своем решении он не стал сообщать Стукачкову.

   По полученной от Ильича информации криминальная парочка, а именно Мария Радькина была замечена в районе "Колокольчик" ( обиходное название, данное местными жителями в честь известного тамошнего рынка). Как уж Ильич исхитрился и что он вообще там делал, но Радькина попадалась ему на глаза пару раз ( заметим, память у Василия была фотографической). Сначала Василий был не уверен до конца, но когда перед ним разок и Стаев промелькнул, то его решение доложить обо всём Николаю окончательного созрело.
   В тот же день двумя часами позже, движимый своим решением, Савельевич выехал в район "Колокольчик". 
   Район был относительно небольшим, пара кварталов. Располагался он на территории бывшей промзоны. Цеха давно были снесены и в данный момент он застраивался усиленными темпами. Ильич примерно обьяснил, где видел Радькину. Магазин, который она посещала, назывался "Искра". Николай решил начать именно с него. 
   Стоя у входа в магазин, Савельевич про себя отметил, что пламя ценных мыслей и идей, исходя из названия, как-то не разгоралось. Новостройки были похожи друг на друга как две капли воды, а главное их было больно уж много. С чего начинать, где попытать счастье - не понятно. Не веря в конечный результат, Николай решил завести кратковременное знакомство с местными пенсионерками, в изобилии оккупировавшими скамейки возле домов. Результат оказался нулевым. Он показывал старушкам фотографии разыскиваемых, но в ответ лишь обогащался местными сплетнями. В конце концов это ему надоело, пенсионерок много, а толку от этого мало. Поговорил с местным участковым - тот же эффект. Николай уже решил было завязать, пусть Стукачков проявляет инициативу, но ненароком подслушал разговор двух пьяниц, подсевших на скамейку, на которой переводил дух Савельевич. 
   Один из друзей-собутыльников рассказывал другому странную историю:
   - Ну и смотрю я, менты за парнем увязались. А он невменяемый, в ноль. Пристроились сзади на УАЗике и тихо так за ним едут. Он их не замечает даже. Ну думаю, все, попал друг, сейчас в отдел заберут, а там в лучшем случае штраф, а то и сутки в подвале. И тут ерунда какая-то происходит. Я так толком до конца ничего и не понял. УАЗик ни с того ни с сего круто заносит, хотя он медленно ехал, а тут из-за поворота иномарка выруливает. Все в один миг произошло, УАЗик по перек дороги,  иномарка ему в бочину. Грохот, матерки. Ну понятное дело, ментам уже не до парня было. Повезло.
   По ходу рассказа в мозгу у Николая возникла одна мысль, он уловил знакомые мотивы - где-то, что-то, когда-то ни того ни сего уже было. И было не так давно. Савельевич напряг память. Точно, - как молния поразила его новая мысль, - четыре месяца назад у наружки во время работы за искомой парочкой случались странные, нестандартные ситуации. То машина ни с того ни с сего в сугроб въезжала, то рации вдруг отключались, а Радькину упустили из-за того, что в колодец колесом провалились, и все двери в автомобиле заклинило, выйти минут пятнадцать не могли. Такое только в кино в фильмах ужасов и увидишь. Все эти странные неприятности происходили, когда велась непосредственная работа за объектом. Прослеживались прямые параллели. Впрочем, Николай не сильно-таки верил во все эти странности, да и пьяницы могли выдумать историю. У них в большой дружбе с зеленым змием и дома скоро круто будет заносить.
   Но Савельич не был бы опером, если бы не решил все-таки кое-что проверить и уточнить. 
   Николай достал фотографии разыскиваемых, изъятые у одного из знакомых криминальной парочки. 
   - Мужики, у меня друзья в этом районе квартиру сняли, адрес не оставили, может видели их, - Николай показал фотографии пьяницам.
   Друзья с недоверием посмотрели на Савельевича. Переглянулись. Николай понял намек, достал пару купюр. Пьяницы вновь переглянулись, но деньги взяли. 
   - Видели, я видел, - сказал тот, что рассказывал историю, - парня. Где живет, не знаю. Но вы правы, в этом районе, бухает он по-черному. Больше ничем помочь не могу.
   Савельич тяжко вздохнул, ситуация не прояснилась. Впрочем, теперь уже точно можно быть уверенным в том, где следует искать разыскиваемых. 
   Когда Николай удалился, рассказчик обратился к своему другу:
   - Это тот самый парнишка, за которым менты ехали.

   Стукачков тоже не терял времени даром. Буквально через полчаса он беседовал с теми же пьяницами. Они уже раздобыли где-то пузырек и тихонько распивали его в кустах. Но с Хаттабычем друзья были не столь откровенны. Ничего путнего от них не добившись, Стукачков вылил их водку, а самих сдал в отдел полиции.