Мы с Тамарой ходим парой. Бухгалтерши вперёд!

Глава 2

Глава 2

Утро в доме Сиверских пахло яблочным пирогом, влажным камнем и чем-то новым, едва уловимым — словно воздух проверили на честность и выдали свежую порцию. Марина и Тамара шли по коридору босиком и осторожно, как по льду: каждый предмет здесь хотел, чтобы его заметили.

Старое — говорило резьбой: тёмные панели стен украшали длинные ленты из дубовых листьев и драконьих крыльев; перила лестницы под ладонью были гладкими, будто их лизало море. Новое — ровно светилось: кругляши стекла под латунными ободками излучали молочный свет, внутри них, казалось, плавали крошечные золотые рыбки. И ещё — тихо шуршало где-то в недрах дома: воздух двигался без сквозняков, как будто стены сами дышали.

— Если это сон, то у него отличный продакшн, — прошептала Марина, не удержавшись от профессиональной оценки. — Декораторы — бог.

— Мне нравится, что тут всё… работает, — отозвалась Тамара, касаясь пальцами латунного диска-термостата. Тёплый. Уступчивый. — Только не трогай ничего, вдруг оно нам счёт выставит.

— Счёт будем оспаривать, — хмыкнула Марина. — У нас по жизни льгота «впервые в этом мире».

Они завернули к столовой. Арина, нянюшка, стояла у буфета и осматривала их пристально — не с подозрением, а как портниха, примеряющая ткань по взгляду. На столе — фарфор с голубыми веточками, сливочник, тарелка с ломтиками пирога; над столом — круглый светильник, от которого хотелось говорить тише.

— Сядьте, мои, — сказала Арина, — еда остывает, а головы у вас и так как у телеграфных столбов.

Марина и Тамара послушно сели. Вилка нашла пирог, чай — ладони.

— Арина Фроловна, — осторожно начала Тамара, — вы не сердитесь, что мы сто раз переспрашиваем… У нас, кажется, «синдром пансиона».

— Я на вас не сержусь, — мягко ответила нянюшка. — Когда девочки возвращаются из чужой жизни, им всегда нужно чуть больше слов. Ешьте. Потом — к матушке. И лекаря я позвала. Голова — это серьёзно. Тем более — с нашими порядками.

— Какими «нашими»? — не удержалась Марина.

— «Порядок и приличия», — вздохнула Арина. — У Высоких сегодня неделя Печатей — всё шевелится, у всех праздники, а у наших барышень глаза, как у котят: то на свет, то на печи, то на новых людей. Лекарь проверит, скажет «здоровы» — и всем спокойнее.

— Отлично, — Марина подняла кружку. — За профилактику.

— И за пирог, — добавила Тамара. — Он психотерапевтичнее лекаря.

Они ели — медленно, с насмешками и благодарностью. Мир переставал быть угловатым. Казалось, дом слушает их — и ставит галочки: «эти двое приживаются».

---

Лекарь явился ровно тогда, когда все трое успели забыть, что его ждут. Дверь едва слышно щёлкнула, в комнату вошёл высокий мужчина в тёмно-сером сюртуке с воротом-стойкой и тонкой цепочкой на запястье. Волосы — собраны на затылке в аккуратный хвост, на переносице — безободковые стёкла артефактных очков. У него было лицо человека, который привык говорить вполголоса и добиваться тишины без усилий.

— Лекарь Кольмар, — представился он, кивнув матушке Софье, которая уже сидела в кресле у окна. — Вызывали меня к юным барышням.

— Проходите, доктор, — Софья улыбнулась устало, но тепло. — Девочки вернулись, как вы знаете. Пансион — дело тонкое, но головные боли мне не нравятся.

— Мне тоже, — без улыбки сказал лекарь и повернулся к сестрам. — Кто у нас сегодня «пациент первая»?

— Я, — Марина подняла руку. — Но у нас пакет: две головы по цене одной.

— Вижу, чувство юмора не страдает, — отметил он и пригласил её сесть. На столе рядом уже стояла небольшая шкатулка; из неё лекарь достал тонкий стеклянный стержень, похожий на термометр, и небольшую полированную пластину с узором из едва заметных линий. — Положите ладонь. Дышите спокойно.

Марина положила. Пластина под пальцами стала тёплой; линии на ней загорелись тонким светом, как карта метро. Лекарь приложил стержень к её виску; стержень чуть-чуть зашумел — не громче шепота дождя.

— Пульс ровный, — произнёс Кольмар, — «фон» чистый, следов чужого воздействия нет.

— Чужого? — вскинулась Тамара. — В смысле — магии?

— Здесь магия не гуляет по чужим головам, как кошка по столам, — сухо сказал лекарь. — Но на Неделе Печатей у некоторых неабонентов бывает «перегрев», если долго стояли под сильными потоками. («Неабоненты», ага, — едко отметила Марина про себя.) У вас следов нет. Скорее — переутомление. И… — он ощутимо мягче посмотрел, — …стресс от смены среды. Что естественно.

— Мы вчера были на набережной, — сказала Тамара. — Близнецы проходили.

— Это как стоять под оркестром, когда духовые репетируют марш, — кивнул Кольмар. — Красиво, впечатляюще — и утомительно. По возможности — больше воды, меньше толпы, побольше прогулок. И — соблюдайте ритуалы дома: чай, тишина, ровный свет.

— Это мне прописали официально: «ровный свет», — буркнула Марина. — А то я всё предпочитала «диско».

Лекарь позволил себе сдержанную улыбку.

— Следующая.

Тамара положила ладонь на пластину послушнее. Световые линии сложились иначе — мягкая сетка, как кружево. Лекарь коснулся виска стеклянным стержнем, прислушался.

— У вас тревога не на голове, — сказал он наконец. — У вас она — на языке. Вы, кажется, привыкли всё называть. Это полезно, но утомляет. Рекомендую в первые дни говорить поменьше, слушать побольше. И — держите ровный ритм. Вы обе, кстати, ритмичные. Бегаете?

— Да, — одновременно ответили они и переглянулись.

— Продолжайте. По утрам, вдоль садовых дорожек, — рекомендовал Кольмар. — Артефактные дорожки чуть пружинят — колени скажут спасибо.

— А если колени не умеют говорить? — не удержалась Марина.

— Научатся, — спокойно. — У кого-то с годами учатся уши.

Он убрал приборы, снова поклонился Софье.

— Они здоровы. Им нужны еда, сон и — простите, барышни — приличия. Пока. Впереди — бал, а на балах лучше не падать в обморок. Они всё портят.

— Это точно, — подтвердил кто-то из коридора. Дарья заглянула с подносом. — Я вам как свидетеля привожу: позапрошлогодняя кузина Свистуновых так «не вовремя упала», что жених сдулся.