Мы с Тамарой ходим парой. Бухгалтерши вперёд!

Глава 5.

Глава 5.

С утра город пах кипяточным ветром и корицей — словно кто-то огромный, невидимый, подул на чайник и сказал: «Просыпаемся, деточки». Дом Сиверских тоже проснулся бодро: стеклянные жилы в стенах мягко журчали, печь кашлянула огоньком, а Арина, не говоря ни слова, пододвинула к сестрам по кружке арте-кофе и тарелку с творожными «ушкиными» — плюшками, которые у неё всегда получались в форме ушей.

— Это на счастье слушать, а не спорить, — объяснила она, как всегда. — Сегодня будете слушать много.

— Мы будем слушать и зарегистрируем ещё что-нибудь, — пообещала Марина, устроившись на подоконнике. — Например, «право на удачу».

— На удачу у нас пожизненная франшиза, — зевнула Тамара и натянула на себя крылатую накидку — голубая подкладка загладила остатки сна так же мягко, как материнская ладонь гладила девчонок в детстве.

Они позавтракали под неторопливые новости: Дарья с порога сообщила, что над аэрогаванью сели пегасы — «такие белые, как сметана, и с упряжью из серебра», — а в порту пришвартовался корабль делегации из Ночного Консорциума (да, те самые — гладкие вампиры с идеальными манерами и мешочками мяты в карманах).

— Ещё пришла бумага из Управы: сегодня «окно» в Канцелярии Финансов, — напомнила Софья, поправляя платок. — Можно узнать про «хартии». Салон мы зарегистрировали, теперь Маринина душа просит больших каркасов.

— Моя душа просит, чтобы «деньги не лежали лицом вниз», — подтвердила Марина. — Я хочу понять, почему в стране драконов деньги до сих пор спят в сундуках.

— Потому что сундук — это романтика, — отозвалась Тамара. — А романтика — наркотик. Но мы, конечно, против наркотиков, мы за кружево.

— Кружево — это тоже наркотик, — сказала Арина. — Но полезный. Надеваешь — и у тебя появляются границы.

---

Дорога в Канцфины лежала через кварталы, где домам нравилось казаться важнее людей. Каменные фасады с артефактными гербами «дышали» сквозь позолоту, а кристаллы на фонарях щурились, как коты на солнце. У Канцелярии было четыре входа: «пошлины», «платежи», «расписки» и «вопросы». Они выбрали «вопросы».

— Добро пожаловать в рощу ответов, — встретил их мужчина средних лет в жилете цвета прогретого асфальта. На табличке значилось: «Финсек Меркурин. Разъяснения без ругани».

— Это звучит как издевательство, — шепнула Марина. — Я ругаюсь мысленно.

— Мы пришли с мыслью, — вслух сказала она уже Меркурину. — О банке.

— Мы против, — дружно сказали Арина и Софья. — В смысле, не против мыслей. Против скандалов.

Меркурин внимательно глянул на их карточку с печатью «Свет и узор», на скромные платья, на серьёзность, которая не заглушала весёлость.

— Слушаю, — сказал он просто.

Марина говорила чётко, будто разрезала ткань по лекалу:

— Страна держится на артефактах. Энергия — в камнях, вода — в стеклянных жилах, свет — в кристаллах. Но деньги… деньги в сундуках. Они не работают. Они не ходят. Они толстым слоем пыли лежат на дне и давят, как жир на сердце. Мы хотим ввести «печатные расписки» под залог арте-печатей — не королевских, разумеется, — домовых и клановых. Чтобы золото оставалось в сундуках, но его «тень» могла ходить — безопасно, со страховкой, под наблюдением щитов. Чтобы торговля дышала. Чтобы вдовы и ремесленники не шли в «чёрные меновые лавки».

Меркурин молчал. У него было приятное лицо человека, который часто видит дурость, оттого и бережёт ум. Когда Марина закончила, он взял с полки тонкую плитку из белого камня, на которой было выгравировано: «Если мысль — не на бумаге, её съест следующий чай».

— Пишите, — сказал он. — Три пункта: кто выдаёт, кто страхует, кто отвечает, если кристалл лопнет. И — на чьей печати гуляет ваша расписка. Если скажете «на королевской» — я вас провожу к выходу. Если скажете «на домовой» — я вам объясню, почему это утонет через год. Если скажете «на щитовой» — мы начнём разговаривать. Потому что щит — это не только меч в чехле, это репутация, которую боятся терять даже те, у кого нет совести.

— На щитовой, — отрезала Марина не задумываясь и поймала на себе быстрый взгляд Костяна, возникшего в дверях так бесшумно, будто его сюда принёс сквозняк.

— У нас тоже вопросы, — сказал Костян. — К вам. Если вы вызовете «движение» денег, нам придётся ловить тех, кто захочет бежать быстрее всех. Мы — не против. Мы — ценник назовём позже.

— Цена — это честно, — кивнула Марина. — Я всё равно её подсчитаю, раньше вас.

— Пункты озвучены, — резюмировал Меркурин, вернул им каменную плитку. — Напишите, принесёте. Получите базовую консультацию. И — смиренно прошу — не лезьте на бал с речами о финреформе. Там танцуют. Не вы.

— Там танцуют. Не вы, — шепнула Тамара на ухо сестре, едва они отошли. — Мы будем танцевать и подсчитывать, сколько туфель врезались в чьи-то пальцы. Это тоже статистика.

— Статистика травм — очень полезна, — объявила Марина. — По ней видно, кому выдавать «расписки», а кому — тряпочку для слёз.

---

По дороге из Канцфинов они зашли в квартал под названием «Звонницы» — здесь всё звенело: таблички показывали курс серебра к хлебу, печатей к свету, а на углу пожилой меняла скользил пальцами по монетам так, будто играл на фортепиано.

— Курс любви к упрямству — один к одному, — буркнула Тамара, выгребая из кошелька мелочь на «сахарные орешки» в завитой бумаге. — Я проверяла.

— Это ты брак оценила, — усмехнулась Марина. — Тут традиция в точку: у женщины — два мужа. Значит, любовь — двойная, упрямство — да-да, двойное.

— Смешно тебе? — вступилась Арина. — Тут не смешно. Два мужа — это двойная ответственность. И двойная политика. Особенно если братья — разные.

— А если не братья? — уточнила Софья. — В городе ведь хватает «двойных» — похожих, но не зеркальных. И в других народах так же. У вампиров — высшая кровь — близнецы, а двойные — просто уважаемые. У гоблинов — двойные лучше для управления «холдингом». У нас — как выпало.

— С нами «выпало» интересно, — подытожила Марина, и в этом было не хвастовство, а спокойная констатация. — Двойня-девочки — редкость. Они рассматривают нас как драгоценность. И это хорошо, если нами не начнут закрывать дырки.