Мы сделаем это вдвоём

5. По-соседски

Метель закончилась, и на несколько дней установилась отличная погода: ясно, безветрено и — холодно, изрядно холодно. Ну не знаю, минус двадцать пять? Термометров-то не изобрели. В общем, без нормальной зимней одежды было невесело.

Соседи мои переоделись в овчинные тулупы и валенки, и меховые шапки — это мужики, а бабы — в пуховые платки. Потому что, ну, а как иначе-то? К нам по установившейся погоде заглянула Федора Феоктистовна с невесткой, и как раз принесла в подарок два белоснежных пуховых платка — таких, как положено, тонких, ажурных и лёгких, и две пары валенок. Мы с Марьюшкой примерили — годится. Не люблю валенки, с детства не люблю, но что делать? Зато тепло.

— Ну, доху сама себе добудешь, — усмехнулась местная гранд-дама.

— Да вы что, Федора Феоктистовна, я и так благодарна вам от всей души! — поклонилась я.

— У меня ещё есть, а тебе нужнее, — отмахнулась та. — Было бы столько внучек, сколько внуков — то понятно, а у нас девонька-то одна всего, и ту отдали, — вздохнула Федора.

— Ну так жизнь идёт, — поддакнула я. — Всем нужно идти дальше.

— Верно говоришь. А пироги у тебя добрые, и блины, — кивнула та. — Ладно, Ирина, пошли. Нечего тут людей от дел отвлекать.

Федора Феоктистовна с матушкой Ириной отбыли, а мы остались с подарками да той самой работой.

Свадебные гости Гаврилы отбыли, как только стихла метель. Мы вычистили и вымыли зал, и я задумалась — надо бы его как-то украсить, что ли. Декор какой придумать. Ходила и думала. За этими мыслями меня и застало новое нашествие.

По тихой погоде вернулся домой из дальних странствий ещё один наш сосед, Егорка Лысый. Правда, он оказался не лыс, а брит, лет ему на вид было около тридцати, синие глаза смотрели весело. В первый же день зашёл — как сказал, поклониться да глянуть, кого бог принёс в соседи.

— Здравствуйте, соседушки, — и впрямь поклонился, выпихнул вперёд парня помладше, с такими же синими глазами — наверное, брат. — Тимошка, кланяйся, голова не отвалится.

— И тебе не хворать да не мёрзнуть, — откликнулась я. — Проходи, коли не шутишь, и меньшого своего тоже бери.

— Я, барыня Женевьева Ивановна, отлучусь на минуточку, — кивнул тот степенно и пихнул вперёд брата. — Тимоха, ты тут пока за нас двоих отдувайся, хорошо?

Тимоха был усажен за стол, Меланья утекла на кухню — просить Дарью ставить чай греться да за блюдом с оладьями, что напекли с утра всей компанией.

— И что же, далёко нынче ездили? — спросила она Тимоху, вернувшись и расставив по столу миски со сметаной, мёдом да вареньем.

— Далёко, поднимались наверх по Кичере, торговали с тамошними обитателями, — парень пытался говорить степенно, смотреть на меня да на Марью, но глаза в сторону Меланьи так и стреляли.

— И много ль наторговали? — подсела к ним я.

Носки вязать можно и за столом, корзинку с клубками поставить рядом на лавку, да и ладно.

— Прилично, — кивнул Тимоха. — Брат вернётся сейчас, расскажет.

Брат вернулся и с поклоном поднёс мне вышитые бисером меховые рукавицы — прямо загляденье. Внутри подкладка из мягкой кожи, очень приятной к руке, а снаружи — красота, будто капельки воды замёрзли на кончиках волосков.

— Примите по-соседски, — подаёт, значит, с поклоном.

— Красота-то какая, Егор Ильич, — кивнула я. — Благодарю тебя за то от души, а ты располагайся.

— Со всем удовольствием, — кивнул он и полез на лавку рядом с братом. — А вот скажи, Женевьева Ивановна, — начал он чуть погодя, — слышал я тут уже страсти всякие про соседа Валерьяна. Он, конечно, был человек дурной, жил дурно, и кончил, как я понимаю, так же. Но куда делись его супружница Дарья с дитём? Дом вроде и не заброшен, живность слышно, а сам будто пустой стоит.

— Так здесь же они, — тут же сказала я. — Всё с ними хорошо. Увести их не дали, пропасть им тоже не дали, вот ещё. Пока зима — точно никуда отсюда не двинутся, потому что домик-то у них не ахти. А у нас тепло.

— От сердца прямо отлегло, матушка, — кивнул Егор. — А то беспокойно и за неё, и за дочку её, баба-то она хорошая, сердечная, ещё и красавица была каких поискать, и вот же судьба досталась.

— А чего там судьба? Теперь у неё будет судьба, какая сама захочет, — пожала я плечами. — Меланья, зови уже Дарёну к нам, сюда, чего там возиться!

Меланья с готовностью побежала, но вернулась одна.

— Говорит — дел там много.

Это ещё что за новости?

— Да дела домашние по природе своей таковы, что их никогда в жизни до конца все не переделать, — отмахнулась я, поднялась и пошла на кухню.

Там Дарёна чистила морковь на рыбную похлёбку — сосредоточенно глядя в миску, как-то очень уж сосредоточенно.

— Дарёна, бросай это гиблое дело. Потом вместе дочистим.

— Не годится вам, Женевьева Ивановна, самой моркву чистить, — покачала головой Дарёна.

— Да ладно тебе, не самое большое горе, уверяю тебя. Справимся.

— Давайте я хотя бы вариться поставлю.

— И придёшь?

— И приду, — кивнула она.

— Ждём, приходи.

Она пришла — тихая, безмолвная. Но я заметила, что и платок на голове заново перевязан, и лицо умыто, и передник свежий. Ох ты ж, как оно. Раньше нашу Дарёну совершенно не заботило, как у неё повязан платок и не сбился ли на сторону. И каков передник после кухонных работ. Ладно, раскопаем это дело.

Правда, в разговоре она не сказала ни слова, смотрела в свою чашку, молчала. Слушала, как Егор с Тимохой и другими ходил тремя судами на север великого моря, а там и далее, вверх по могучей и широкой реке.

В прошлой жизни, в самом её финале, я успела побывать в том месте, где в Байкал впадают Верхняя Ангара и Кичера. Там… там всё совсем не так, как в других местах. Широкое устье, очень широкое, очень мелкое. Прорва водоплавающих птиц, прорва рыбы — так мне говорили. Птиц мы видели, а из рыбы поймали пару щук и съели тут же, вкусные были щуки. Что там, за устьем — я и не знала, и не знаю. А эти парни — знают. И у них тут никаких гугл-карт и навигаторов, всё сами. Молодцы парни, что.