Мы сделаем это вдвоём

4. Интермедия. Женевьев, тридцать лет назад

Девять дней я провела без чувств, а на ноги встала ещё только через две недели. Ко мне время от времени заходил сначала просто недовольный, а потом и вовсе разгневанный отец, не понимавший, что происходит и почему я никак не приду в себя. Он полагал, что лишение человека магической силы — это легко и безболезненно, и на следующий после обряда день я встану и выйду к нему, как то было и раньше. Однако на деле всё оказалось совсем не так.

Когда мне удалось встать, пришлось заново привыкать ко всему — держаться на ногах, ходить, сидеть. Я стала невероятно неуклюжей, всё время роняла какие-то вещи, в моих пальцах с трудом удерживались ложки, вилки, писчие перья. Мой ровный аккуратный почерк стал нечитаемым, потому что все буквы были разного размера и одна налезала на другую. К счастью, со мной всё время были Нанион и Мари — они застёгивали, расстёгивали, шнуровали, подавали и поднимали, и так до бесконечности.

Маркиз дю Трамбле за это время навестил наш дом раз или два — он тоже, как и отец, проявлял нетерпение и злился, что ему показали милую нравом красавицу невесту, а к обеду вышло что-то невразумительное — молчаливое, неуклюжее, с трудом подбирающее слова.

Теперь-то я понимаю, что когда ты маг от рождения, то многие вещи в тебе зависят от твоей силы, и ты привыкаешь опираться на эту силу во всём. Те, кто не маг, сразу выучиваются обходиться только руками, ногами, силами тела. Если ты ощутил силу поздно, уже умея всё без неё, тебе будет легче и проще. Если же случилось наоборот, тебе придётся переучиться и перестроиться. И это оказалось очень нелегко.

А потом меня вывезли в свет, и оказалось, что всё ещё хуже, чем я могла подумать. Потому что я утратила чувство ритма и равновесия и не могла больше танцевать. Я не попадала в такт музыки, я не могла двигаться в нужном ритме, у меня не получались даже простейшие фигуры. Я не помню, как я пережила тот бал. Кажется, я спряталась где-то в коридоре за портьерой, откуда меня с трудом убедил выйти отец — только обещав, что мы прямо сейчас поедем домой. Ему тоже не понравился мой позор, свидетелем коего пришлось стать. Я ещё и оказалась виновна в том позоре — потому что, по мнению отца, должна была вести себя, как будто ничего не произошло. Тогда в карете по дороге домой я впервые высказала ему всё, что думала о нём и о его затее.

— Отец, вам следовало сначала самому испробовать на себе зелье графа де Реньяна, а потом уже предлагать его вашей дочери, — сказала я с презрением. — Какой вы после этого отец и какой граф? И какой маг? Маги должны стоять друг за друга, а что сделали вы? Искалечили единственную дочь в угоду простецу? Так теперь ещё неизвестно, согласится ли тот простец взять испорченный товар! У меня было два преимущества перед другими знатными девицами — слава древнего магического рода и моя личная сила. И что осталось? Вы лишили меня всего. Будет справедливо, если вы тоже не получите ничего от задуманной сделки.

— Замолчите, Женевьев, и не смейте судить о том, чего не понимаете.

Он всегда так говорил — и мне, и братьям. И мы не спорили, потому что были детьми, и впрямь не понимали. Но сегодня я отчётливо видела презрение в глазах тех, кто ещё совсем недавно боролся на право предложить мне руку в танце, и это ранило очень больно. О нет, это отец чего-то не понимает, совсем не понимает.

— Почему-то мне кажется, что вы тоже понимаете далеко не всё. Кто воспользовался вашим желанием разбогатеть? Маркиз, мой жених? Или граф де Реньян?

— Отчего же вы решили, что воспользовался? — Отец смотрел совершенно спокойно, его ничуть не тронули мои слова. — Мы предполагали, что возникнут некоторые издержки процесса вашей трансформации. Вам предстоит их преодолеть, только и всего. На это потребуется время, и в ваших интересах его сократить. Уж наверное, вы желаете выйти замуж со всей пышностью, подобающей одной из Рьенов?

— Куда там одна из Рьенов, — я поджала губы. — Де Рьены — древний магический род, ясно вам? Вряд ли меня теперь можно к нему отнести. Мне нет разницы, как именно выходить замуж. Всё равно вы не сможете теперь предложить мне никого лучше этого простеца-маркиза. Вы продешевили, отец.

— Да что вы можете знать! — Кажется, мне удалось вывести отца из себя, притом оставшись спокойной, и мне это очень понравилось.

— Откуда вам знать, кто мог посвататься ко мне? И теперь уже не станет этого делать, потому что не заинтересован в жене-калеке? И жене-простеце?

На самом деле ко мне никто не сватался, я сказала это сейчас просто так, для красного словца. Но на моём последнем балу — о да, это был мой последний бал! — меня приглашали танцевать и наследник Саважей, и один из Вьевиллей, и даже младший из принцев Роганов. О нет, мы просто танцевали. Но обо всех этих молодых людях было известно, что они не обручены ни с кем. Так что…

— И что же? — Отец попался на удочку.

— Теперь уже ничего, — сказала я с кривой издевательской улыбкой. — В погоне за химерой вы упустили всё, что только можно.

Я глянула на него презрительно и отвернулась к окну. И по собственному желанию никогда больше не заговаривала с ним.

Чтобы восстановить хотя бы видимость движений и ловкости обычного человека, потребовалось три месяца. Процесс дался мне очень нелегко, но я упорная, чтобы не сказать упрямая, в этом мы с отцом схожи. Маркиз дю Трамбле навещал нас время от времени, и однажды он собрался-таки поговорить не с моим отцом, но со мной. Я изрядно удивилась, потому что обычно он такой потребности не испытывал.

— Госпожа Женевьев, я бы хотел, чтобы наше с вами венчание произошло поскорее, — сообщил он.

Парик напудренный, лицо напудренное, пальцы в кольцах. В шейном платке сверкающий камень. Кружевной воротник стоимостью в половину нашего дома, наверное. Тучен и одышлив. Пока поднялся в мою гостиную по лестнице, чуть не задохнулся. Наверное, в седло сесть не может, только в экипаже и ездит. И что, вот с ним жить жизнь?

— Раз уж вы снизошли до того, чтобы поговорить со мной, скажите — для чего вам этот брак? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.