мы умирали у этого моря

1 часть "Соль на губах" продолжение следует...

---

Глава первая. Соль на губах

---

Она умерла в тот день, когда впервые его увидела.

Но не сразу. Через год. Через любовь. Через море.

---

Томас Рейвенскрофт ненавидел октябрь.

Не за дожди, не за холод, не за грязь на дорогах, превращающих каждый шаг в борьбу с землёй, которая липнет к сапогам, как совесть к душе грешника. Нет. Он ненавидел октябрь за запах. За тот самый, неуловимый, едкий запах, который появляется, когда умирают листья, и этот запах смешивается с дымом из труб, и ты вдыхаешь его, и чувствуешь, как в груди что-то сжимается — то ли сердце, то ли память, то ли тоска, которую ты носил в себе так долго, что уже и не помнишь, когда она появилась.

Он стоял на краю болота Седжмура.

За его спиной, в нескольких милях к востоку, догорала церковь Святого Кутберта. Он сжёг её сам. Не из ненависти к Богу, нет, — к Богу он давно уже не испытывал ничего, кроме усталости, — а потому что в этой церкви собирались люди Мортона, те самые, что платили ему, чтобы он убил девчонку. Он сказал им: «Я сделаю это на рассвете, у болота». И они поверили. Они всегда верили, потому что Томас Рейвенскрофт никогда не нарушал слова. Он был профессионалом.

Но сегодня он нарушил слово.

Впервые за двадцать лет.

Он должен был выстрелить в неё с расстояния в сто ярдов, когда она выбежит из леса. Он должен был попасть прямо в сердце, между третьим и четвёртым ребром, как учил его старый наставник, тот самый, что научил его убивать и заодно — ненавидеть себя за это. Он должен был вернуться в Лондон, получить свои тридцать гиней и купить новое седло для коня, потому что старое уже трещало по швам.

Но он увидел её глаза.

За секунду до того, как спустить курок.

И не выстрелил.

Теперь он стоял на краю болота, сжимая в руке пистоль, и чувствовал, как пот стекает по его лицу, смешиваясь с той проклятой октябрьской сыростью, и думал: «Что же я наделал?». Он нарушил контракт. Он подписал себе приговор. Мортон был не из тех, кто прощает. У Мортона были длинные руки, и эти руки уже, наверное, тянулись к горлу Томаса через своих людей.

Но самым странным было другое.

Он не жалел о том, что сделал.

Когда он опустил пистоль и увидел, как она стоит в тумане, с этим рыжим огнём на голове, с этим крестом в дрожащей руке, — он почувствовал то, что давно забыл. Он почувствовал, что в мире есть что-то, кроме крови и счёта.

И это было страшно.

Она подошла к нему сама.

Она не должна была, но она подошла. И теперь стояла перед ним, и ветер играл с её волосами, и он видел каждую веснушку на её лице, каждую морщинку от холода, каждую слезу, которую она не дала себе пролить.

— Сударыня, — сказал он, и голос его был похож на скрип старого дерева, — вы потеряли туфельку? Или, быть может, душу?

Она посмотрела на него. Не испуганно, не надменно, а так, как смотрят на человека, которого уже однажды видели во сне. И в этом взгляде была такая тоска, что Томас понял: она тоже потеряла что-то важное. Не туфельку. Не душу. А себя.

— Я ищу того, кто отменит завтрашний день, — сказала она, и голос её был ровным, слишком ровным для девушки, которая только что сбежала из-под венца.

Томас усмехнулся.

Он не хотел, но усмехнулся, потому что слова эти были глупыми и прекрасными одновременно. Они были похожи на стихи, которые он писал в юности, когда ещё верил, что слова что-то значат.

— Отменить завтрашний день, — повторил он, и в голосе его появилась та хрипотца, которая появлялась всегда, когда он говорил о чём-то важном, — это может только Бог и тот, кто продал ему душу. У меня же, сударыня, есть лишь один дар.

Он вытащил пистоль. Но не направил на неё. Он направил в туман, туда, где, как он знал, лежал человек, которого он должен был убить.

Он выстрелил.

Звук был оглушительным, и эхо покатилось по болоту, как волна, и где-то закричала птица, и раздался стон — человеческий стон, короткий, обречённый.

Она вздрогнула, но не отшатнулась.

— Вы убили его? — спросила она, и голос её дрогнул, но только на мгновение.

— Его или того, кто следовал за вами, — ответил он, пряча пистоль, — не знаю. И не хочу знать. Я устал знать имена людей, которых убиваю.

Он посмотрел на неё. Она была бледна. Он видел, как дрожат её плечи под тонким плащом, и понял, что ещё немного — и она упадёт в обморок. Или умрёт от холода. Или начнёт кричать, и тогда её услышат, и тогда уже не будет ни пистоля, ни сил.

— Садитесь на коня, — сказал он, и это был не вопрос, а приказ.

Она не двинулась.

— Кто вы? — спросила она, и в этом вопросе было столько силы, сколько не было у неё в голосе с самого начала.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Огромный, чёрный, с лицом, на котором годы оставили не возраст, а ту самую печать, которую оставляет война.

— Меня зовут Томас, — сказал он, — Томас Рейвенскрофт. Я тот, кто должен был вас убить. Но я передумал.

— Почему?

Он молчал. Долго. Так долго, что она, наверное, решила, что он не ответит. Но он ответил.

— Потому что в ваших глазах я увидел то, что видел когда-то в своих собственных. До того, как я стал тем, кто я есть. И это, сударыня, — он сделал паузу, и голос его стал тише, почти шёпотом, — это страшнее, чем смерть.

Она не поняла. Она не могла понять. Но она сделала шаг. И подошла ближе. Так близко, что он чувствовал её запах — запах вереска, дождя и чего-то ещё, чему он не мог дать названия, но что заставило его сердце биться быстрее.