Мы всегда были здесь

Глава 3. Дело чести

«Блондинкам лучше быть осторожнее

в этом месяце: их могут ждать

 большие перемены, к которым

лучше подготовиться заранее.

Издание «Гороскопы для всех»»

Двадцать, мать его, лет.

«Буревестник» - издание авторитетное, и ошибки у них быть не может: помнится, эти ребята как-то извинялись на весь мир за лишнюю запятую в колонке, которую толком-то никто никогда и не читает. Значит, дата проставлена верно. Ни с того ни с сего вдруг опять вспомнился Роут. Интересно, как он там всё это время? Они ведь не попрощались перед тем, как Мэри пропала. Когда общались последний раз, даже не предполагали ничего подобного. Как все остальные, надеются ли на её возвращение, скучают или давно забыли, погрязнув в своих насущных делах? Хотя…какая теперь-то разница?

Первый холодный ужас сменился ровным, полупрозрачным туманом равнодушия внутри. Наверное, эмоции прорвутся позже, но пока в голове было мутно-мутно, словно в разливах местной  зелёной речушки, полной лягушек и водорослей. Мысли вяло переползали одна в другую, подобно огромным тёмным улиткам, обитающим в тени широкой листвы папоротников и крон островных деревьев. Хотелось просто заснуть и не просыпаться, пока полученная информация не вылетит из памяти, перестав нуждаться в осмыслении. Затем ни с того ни с сего Мэри вдруг разобрал глупый смех  – ну и что, в конце концов? Ведь для того и забралась в жёлто-зелёную глушь, чтоб довялить спокойно оставшиеся до могилы годы, а теперь, дурёха, сидит да распускает нюни от знания очевидного. Но смех вышел горький, искусственный, как и вся нынешняя жизнь. Такой-то канат стоит ли вообще тянуть…. Э, милочка, что-то тебя не туда понесло. Выползти, что ли, на свет, фонарь вон едва тлеет.

Но и на свету легче не стало. Палящее солнце выжигало острыми лучами глаза и липко приклеивало перепачканную пылью рубашку к телу, а на берегу покачивали листьями опостылевшие за столько бесконечно долгих лет пальмы. Подумать только, когда-то ей нравилась южная природа не меньше, чем родные сопки или нежный, как сметана, декабрьский снег Винтера. Теперь и вспоминать об этом было странно: красота в местных пейзажах уже давно находилась разве что в моменты на редкость замечательного настроения, в остальном примелькавшись и размазавшись по восприятию грязным пятном. Мэри сердито сплюнула, поняв, что окончательно запуталась, чем именно расстроена. К невнятному горю начала примешиваться злость на всю эту глупейшую, абсолютно идиотскую ситуацию. Внизу, под бортом, равнодушно плескались голубые волны.

Если говорить серьёзно, то она ведь легко могла выбраться с острова: возможности для этого были, и притом не раз. Она бы не встретила серьёзного сопротивления – спустя такое долгое время вряд ли так уж много народу может узнать её в лицо, особенно в какой-нибудь маленькой рыбацкой деревушке. Можно было бы наняться на небольшой баркас и даже ходить в море, а на заработанные от ловли тунца деньги покупать себе всё, что душа пожелает. Может, накопить когда-нибудь и на собственную лодку. Конечно, угроза быть узнанной и казнённой или посаженной в тюрьму до скончания века всё равно бы сохранялась, но даже это, кажется, лучше, чем жариться на вконец надоевшем песке, изворачиваясь ужом, чтобы придумать себе хоть какое-нибудь приличное занятие. Мэри хотела бы вырваться всей душой – однако запрещала, не позволяла себе так поступить, едва ли не за волосы оттягивая назад, на крохотный затерянный клочок зелёной земли. Бесчестности она не любила.

А это было бы в высшей степени бесчестно – спастись, наплевав на остальной экипаж, волей её приказа обречённый на такую же болезненную участь. Капитан должен страдать и радоваться вместе со своими офицерами и матросами, нести ответственность за принятое решение и чувствовать последствия на собственной шкуре, не имея права отступиться. Раз уж рассадила всех, велев не казать носа на море во имя выживания, так нечего и самой нарушать распоряжение. Вот и маялась теперь вместе с командой, отвлекаясь от затаённой тоски то копанием картошки, когда-то честно уведённой с «Перелётного», то её же жаркой, - одна из тех добрых слабостей, что ещё обладали силой убедить держать нос по ветру, - то другой малозначительной ерундой. Даже рисовать пробовала, подобно Анне, но быстро обнаружила в себе полное отсутствие таланта к творчеству. На море, следуя выработанной привычке, смотрела поверхностно, не осмеливаясь заглядывать дальше, за туманный горизонт. Ни к чему. И сейчас не стоило. Сделать-то всё равно ничего нельзя, только нервы зря потратила. Придётся теперь, словно граммофонную пластинку, прокручивать информацию в голове, пока та не замусолится настолько, чтобы перестать иметь смысл.

Ну, всё, хватит рассиживаться. Помучились, и довольно, в самом деле. Мэри никогда не умела долго думать об одном – всегда быстро переключалась, как бы серьёзен ни был поток её мыслей. Тем более, жара сегодня совершенно ненормальная, даже голова начинает слегка кружиться, а это действительно редкость для крепкого пиратского здоровья.

- А где? – Уже встав с бочки, Мэри, глупо поморгав, похлопала себя по карманам и обнаружила, что не может найти нож. Неужели потеряла? До самого кубрика он точно был в руке. Вероятнее всего, остался либо возле трупа, отложенный в сторонку при осмотре, либо выпал в гамак. Хорошо хоть, не придётся от носа до кормы судно перерывать…. В общем-то, за оружием можно было даже и не возвращаться, в доме оставалась ещё целая куча хороших лезвий, но Дрейкова запасливость – штука заразная. При таком квартирмейстере навсегда отучишься разбрасываться вещами.