Мясо для резни

Эпилог

Спустя несколько месяцев

В окно заливался мягкий свет.

Тёплый, спокойный, живой — неоновое золото полудня.

На кухне пахло корицей в чашке кофе с молоком.

У Мишель — светлая домашняя рубашка, волосы распущены, она ходила босиком и время от времени поглядывала в сторону балкона, где он возился с горшками.

— Я же говорила, что они не выживут, если будешь их переливать, — усмехнулась она.

— Эти? Ты посмотри, у них просто кризис роста, — он поднял один из цветков, явно уже не подающий признаков жизни. — Немного любви — и они распустятся. Вот как ты, например.

Она засмеялась.

Он подошёл, и поцеловал её

— Ну да, в тебе теперь и ботаник проснулся, и романтик, и повар.

— Травма меняет. Иногда к лучшему.

Она посмотрела на него чуть дольше, чем обычно.

Тот случай они больше не обсуждали прямо, но он жил в их взглядах, в интонациях, в длинных паузах, когда всё казалось особенно тёплым. Он снова поцеловал её. Долго. Со вкусом медленного утра, со спокойствием того, кто больше не боится закрыть глаза.

И вдруг... звонок в дверь.

Ненавязчивый, одинокий.

Мишель, всё ещё улыбаясь, сказала:

— Я открою.

Она прошла по коридору, босые ноги шлёпали по дереву, голос сзади окликнул:

— Если это доставка, я заказывал мороженое, не конфеты!

— Поняла! — рассмеялась она.

Открыла.

На крыльце — небольшая коробка, обёрнутая в тёмную бумагу, без подписи.

На крышке — тонкий красный крест, нацарапанный, будто ногтем.

— Странно… — пробормотала она.

Занесла внутрь.

Размотала упаковку.

Внутри — старая видеокассета. На ленте — ничего, кроме слова, написанного от руки: “смотри”

— Это ещё что такое?!

— Что произошло Мишель? — подходя говорит Райан

— Какая то странная кассета, без имени отправителя, и со странной надписью — бормотала Мишель — нужно посмотреть её, только где и на чем?

— Наверное... в кладовке был старый видеоплеер от отца.

Она подключила. Загрузила кассету. Мерцание. Трещание.

Экран включается.

Камера дрожит. Пыльный объектив. Изображение расплывчатое — но видно.

На экране — девушка, привязанная к стулу, руки скованы, рот перетянут чёрной тканью. Она плачет, пытается кричать, глаза опухшие. Место похоже на деревянный домик, где-то в глуши.

И тогда в кадре появляется ОН.

Высокий силуэт. Плавная походка. На лице — маска. И не просто маска, а что-то чуждое человеческому лицу: будто плотная кожа, сшитая из обрывков чужих лиц, но без швов — монолит. На месте глаз — две узкие горизонтальные щели, светящиеся багровым изнутри. А рот — вообще отсутствует. Там просто гладкая вмятина, как будто улыбка стерта с лица живого.

Он медленно подходит к привязанной девушке. Она всматривается сквозь слёзы — и понимает: это Наоми.

Он не говорит сразу.

Он просто наклоняет голову. И затем произносит — глухо, искаженно, будто из самой пленки:

— Ложь — тоже лекарство. Но оно не лечит.

Истина всегда смотрит с другого конца лезвия.

Он смотрит в камеру.

И ещё тише, как шёпотом, добавляет:

— Хочешь спасти её — вспомни, где ты ошиблась.

Иначе — ты снова посмотришь. Но уже на себя.

Он уходит из кадра.

Наоми рвётся, пытается закричать — камера падает, и на пару секунд она видит, как она всхлипывает, кричит сквозь ткань. Плёнка дергается.

Запись прерывается.

— …что это… что это такое… — Мишель отступает. Лицо белеет.

Она резко хватает за голову. Дышит тяжело. Смотрит на экран.

— Нет…

О Боже, НЕТ… НЕТ!