Мышка для дракона

Предисловие

— Госпожа, пора собираться!

Дверь тихо щёлкнула, и нянечка снова метнулась в комнату, наспех складывая платья в дорожную сумку – движения у неё были резкие, торопливые, будто она боялась, что если хоть на секунду затормозит, то всё рассыплется, как хрупкий карточный домик.

— Уже пора? — я потянулась, пытаясь разлепить глаза, но они будто налились свинцом и никак не желали открываться навстречу новому дню. Или не новому… Я бросила взгляд в окно – там была глубокая ночь, чернильно-чёрная, без единого проблеска рассвета, только редкие звёзды, словно кто-то небрежно рассыпал по небу тусклые бусины.

— Планы изменились, мы выезжаем немедленно, — голос няни звучал непривычно расторопно, и сквозь эту деловитость прорывалась дрожь – было заметно, что она чем-то очень обеспокоена, даже напугана, просто изо всех сил старается этого не показывать.

— Что произошло? — сонливость схлынула мгновенно, будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой. Я откинула одеяла, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не от ночной прохлады, а от того самого липкого предчувствия, которое уже четвёртый день то пряталось где-то на задворках сознания, то вдруг поднимало голову и заставляло сердце биться чаще.

Мы сняли комнату в таверне небольшого городка по пути в деревушку за Хилдсмедом. Няня и дворецкий, которые помогли вывезти меня из родового поместья, обещали, что там я буду в безопасности. Там родилась и выросла мама, а бабушка с дедушкой дожили в этом доме свои дни, и теперь он пустовал. О какой опасности все говорят, я не знала, да и никто не спешил мне рассказывать – только переглядывались за моей спиной и говорили тише, стоило мне подойти ближе.

Это началось четыре дня назад.

То утро наступило как обычно: я снова читала книги до поздней ночи — на этот раз это был толстый том по истории древних чар, страницы которого пахли пылью и временем, – а проснулась ближе к обеду. Мама и няня, как обычно, пожурили меня за то, что опять не легла вовремя, но накормили горячим завтраком с коричными булочками, от запаха которых сразу становилось как-то уютнее. После мы отправились погулять в сад.

Мама взяла маленький роман в потрёпанном переплёте – она всегда прятала его в складках платья, будто это была какая-то тайная слабость, которую ей неловко было показывать, – и устроилась в беседке у пруда, а я пошла кормить лебедей вместе с няней. Лебеди подплывали совсем близко, вытягивая длинные шеи и нетерпеливо щёлкая клювами, будто знали, что у нас в корзинке есть что-то вкусное.

Время близилось к обеду, и мы ждали возвращения отца с работы. Он всегда приезжал ровно к полудню, потом час дремал в своём любимом кресле у окна, где солнечные лучи рисовали на подлокотниках золотистые узоры, а после снова уходил в контору.

Но в тот день он не приехал.

Я видела, как мама начала волноваться. Сначала она просто поглядывала на часы, потом стала нервно поправлять складки на платье, а потом и вовсе отправила одну за другой несколько магических телеграмок – тонкие полоски пергамента вспыхивали голубоватым светом, уносились в воздух и растворялись, не оставляя следа. Отец долго молчал. Время подходило к ужину, когда от него наконец пришёл ответ.

Помню, как мама побледнела. Её кожа стала напоминать белоснежный холст, на котором ещё не нарисовали ни единой линии, ни единого штриха, – такая же ровная, пустая, пугающе безжизненная. Она не стала ничего объяснять, лишь коротко, резко, будто каждое слово давалось ей с трудом, наказала прислуге собрать мои вещи и отвезти в её родовое поместье. Когда мы прощались, казалось, что она уже не ждала, что мы снова встретимся, – в её глазах было такое спокойствие, которое бывает только перед чем-то по-настоящему страшным.

Мама сняла с шеи ожерелье – голубая капелька на серебряной цепочке, прохладная и гладкая, словно кусочек зимнего неба, застывший в металле, – и отдала мне. В тот момент я поняла, что это конец. Она должна была подарить его мне в день свадьбы, это была семейная реликвия, передававшаяся из поколения в поколение. А раз она отдала его сейчас, значит, случится действительно что-то плохое.

— Никому не говори, кто ты и откуда. Если поймёшь, что и в доме моих родителей опасно – уезжай и беги, куда глаза глядят, — были её последние слова, произнесённые так тихо, что мне пришлось наклониться совсем близко, чтобы расслышать.

После няня и дворецкий быстро, почти грубо запихнули меня в повозку, и мы уехали, оставив позади наш дом, сад с лебедями и ту жизнь, которая казалась такой надёжной и привычной.

С тех пор мы нигде надолго не останавливаемся. Каждый раз, едва успев разложить вещи, снова собираем их и едем дальше, будто пытаемся убежать от собственной тени.

Что произошло с отцом? Почему мама со слезами отдавала мне кулон? Почему я должна быть в опасности?

Я не знала ответа ни на один из этих вопросов. Няня и дворецкий знали больше, чем говорили мне. Они служили нашей семье ещё до моего рождения, помнили меня крошечной, когда я цеплялась за подол няниного платья и пряталась за её спиной при каждом громком звуке. Но почему и они молчат в такой ситуации – я не понимала.

— Что случилось?! — я вырвала из рук няни платье, заставляя её остановиться хоть на минуту, посмотреть мне в глаза и сказать наконец правду, а не прятаться за суетливыми движениями.

Женщина жалобно посмотрела на меня – её глаза наполнились слезами, которые дрожали на ресницах, как дождевые капли на паутине, готовые вот-вот сорваться вниз.

— Господин Гарисон… — она запнулась, сглотнула и продолжила, хотя голос её дрожал и то и дело срывался. — Я собственными глазами увидела, как ему перерезали горло на улице. Мы пошли на магическую станцию, чтобы получить послание от ваших родителей, а по дороге назад его окликнули. Он обернулся, и… — няня замолчала, судорожно всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и снова принялась складывать мои платья так аккуратно, будто от того, насколько ровно лягут складки, зависела наша безопасность. — Ваш отец успел сказать, что в родовом поместье может быть опасно и нам нужно что-то придумать, чтобы укрыть вас от опасности.