На девятый день в ее теле проснулась чужая

Глава 1: Я открыла глаза в теле женщины, которую в этом доме уже оплакали

Первое, что я почувствовала, — запах воска и лилий.

Тяжелый, сладковатый, почти липкий. Такой запах не бывает в комнате живого человека. Так пахнут дни, в которые кто-то слишком долго лежал неподвижно, а вокруг него пытались сделать смерть красивой.

Потом пришел холод.

Не зимний. Домашний. Каменный. Он шел не с улицы, а от самих стен, от высоких потолков, от пола под простынями, от воздуха, в котором слишком давно держали шепот ниже обычного.

Я открыла глаза и первое время не поняла ничего.

Надо мной был темный балдахин. Тяжелая ткань, почти черная, с серебряной вышивкой по краю. Сбоку — высокое окно, занавешенное наполовину. За ним серело утро или вечер, я не разобрала. Слева дрожал огонек свечи. И еще один. И еще.

Слишком много свечей.

Слишком много тишины.

Слишком много чужого.

Я попыталась вдохнуть глубже — грудь отозвалась болью, будто на мне несколько дней лежал камень. Горло саднило. Руки были ватными, как после долгой болезни. Я дернулась, пытаясь приподняться, и в это же мгновение увидела у кровати женщину в черном платье.

Она сидела в кресле с прямой спиной и спала, уронив голову на ладонь. На коленях у нее лежали четки.

Я открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — кто вы, где я, что вообще происходит, — но вышел только хрип.

Женщина вздрогнула.

Подняла голову.

И на секунду мы просто уставились друг на друга.

Я — в панике, еще не понимая, что вижу.

Она — так, будто смотрела не на человека, а на что-то, чего в мире быть уже не должно.

Потом она побелела.

— Господи…

Голос ее сорвался.

Она резко встала, опрокинув маленький столик с чашкой. Фарфор ударился о пол и раскололся.

— Господи милосердный…

Я снова попыталась подняться.

Тело не слушалось нормально. Голова закружилась так резко, что мир поплыл. Но именно в этом движении я увидела свои руки.

Не свои.

Узкие.

Слишком бледные.

Длинные пальцы, на безымянном — тонкое золотое кольцо с темным камнем. Кожа не моя. Кисть не моя. Даже ногти — овальные, аккуратные, слишком ухоженные для меня.

У меня внутри все оборвалось.

Я уставилась на ладонь, на кольцо, на чужую тонкую вену под кожей, а женщина у кровати вдруг закрыла рот рукой и попятилась.

— Позвать… надо позвать…

Она развернулась и почти выбежала из комнаты.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна.

В комнате, которая дышала смертью.

В теле, которое не было моим.

Собственное сердце забилось так тяжело и быстро, что у меня потемнело в глазах. Я скинула одеяло, попыталась встать с кровати и сразу едва не упала. Ноги были как чужие — слабые, непослушные, будто я не ходила неделю или две. Я вцепилась пальцами в резной столбик кровати, переждала приступ дурноты и только потом сделала первый шаг.

Пол был ледяной.

Черное платье, в которое меня кто-то одел, цеплялось за щиколотки. Волосы тяжелой волной упали на плечо — длинные, темные, незнакомые. Я судорожно подняла руку и коснулась их, как будто от этого они могли исчезнуть.

Нет.

Они были настоящими.

Слишком настоящими.

У дальней стены висело зеркало.

Высокое. Старинное. В темной раме с серебряными листьями по углам. И все мое существо вдруг воспротивилось самой мысли подойти к нему.

Нет.

Не надо.

Пока я не увижу — можно еще цепляться за бред, за жар, за дурной сон, за обморок, за что угодно.

Но ноги уже сами несли туда.

Медленно.

Очень медленно.

И с каждым шагом по спине разливался такой холод, какого не бывает даже перед самым страшным разговором. Потому что разговор — это еще жизнь. А зеркало впереди обещало что-то другое. Отмену.

Я остановилась перед стеклом.

И увидела ее.

Не себя.

Молодую женщину лет двадцати пяти или чуть старше. Очень бледную, с темными волосами до талии, тяжелыми веками, острыми скулами и лицом, от которого веяло не слабостью, а недавней смертью. Не уродливой смертью — красивой, благородной, подготовленной чужими руками. Той самой, рядом с которой ставят свечи и белые цветы, чтобы страшное выглядело достойно.

Я подняла руку.

Женщина в зеркале тоже.

Я прикоснулась пальцами к щеке.

И она — тоже.

Чужое лицо.

Чужие губы.

Чужие глаза.

Темные. Огромные. Испуганные до самой кости.

Из горла вырвался звук, похожий на полузадушенный всхлип.

Нет.

Я отступила на шаг, потом еще на один, пока не уперлась в край туалетного столика. На нем лежала гребенка, флакон с духами, серебряный нож для писем, четки, завернутый в черную ленту букетик засохших лилий. Все это было слишком личным. Чужая жизнь была не абстрактной. Она лежала передо мной в вещах.

За дверью послышались быстрые шаги.

Не один человек.

Несколько.

Я резко обернулась.

В дверь вошли сначала двое мужчин в темной одежде, явно слуги или охрана, затем — пожилая женщина в строгом черном, потом тот самый испуганный свидетель моего пробуждения. И только после них, не спеша, появился он.

Мужчина, которого я увидела последним, вошел так, будто весь дом уже давно привык двигаться по его тишине.

Высокий. Темноволосый. В черном траурном камзоле без единого украшения, если не считать узкой серебряной застежки у горла. Лицо слишком спокойное для человека, который вот-вот увидит умершую жену живой. Или слишком собранное для любого другого чувства. Я не знала.

Но в комнате стало теснее сразу, как только он переступил порог.

Все остальные будто отступили в стороны.

Даже воздух.

Он остановился в нескольких шагах от меня.

Посмотрел.

Не на платье.

Не на руки.

Сразу в лицо.

И в этом взгляде не было ни радости, ни облегчения, ни даже чистого ужаса. Там было что-то страшнее.

Распознавание.

Как будто он уже ждал, что однажды с этой женщиной на кровати что-то будет не так.