на фоне воздуха они кажутся темными

Восьмая глава

24
Ветер отдирал с деревьев последние листья, сердито клокотало оливково-черное море, лил дождь, и все это было кошмарно. Они опаздывали, торопливо осматривали дом, снова находили вещи, у Анны болела голова, она злилась — ей хотелось хорошей погоды, спокойно взглянуть на дом в последний раз, попрощаться с ним и с лесом, с обрывом, с морем, но удалось только бросить последний взгляд — вид, как на мрачной картине, все темное, серое, и даже рыжие стены казались сизыми. 
Попрощаться с Александром тоже не вышло, они спешили, у машины уже ждала Людмила Петровна, и Анна передумала целовать его, неловко обняла и тихо сказала:
— Пока.
Ветер путал волосы, дождь был ледяной, но они стояли, крепко, глупо вцепившись друг в друга, пока Александр не шепнул, прощай, и не отпустил ее. В машине она не оглядывалась, не смотрела в зеркало, грела руки, устраивалась удобнее, пыталась собрать волосы, и, когда была готова обернуться, выяснилось, что оборачиваться уже не на что. Они стояли в пробке, и Анна лениво придумывала, о чем говорить, мыслей не было, но и нужды — тоже, Людмила Петровна молчала всю дорогу, вела вдумчиво и осторожно, и Анна задремала.
Уже у дома, пока она воевала с чемоданами и сумками, сражалась с ключами от подъезда, Людмила Петровна помедлила, нахмурилась и серьезно спросила:
— Ты ведь больше не вернешься?
— Нет, — честно ответила Анна, и честность — лучшая политика сработало: замок поддался, дверь открылась, и даже сумки удобно устроились в руках.
— Жаль, — сказала Людмила Петровна и уехала.
Анна пошла домой.

25
В квартире было слишком сухо, пыльно, пусто, непривычно. Анна бродила из угла в угол, без конца проверяла часы, ждала кого-то из клининга и поглядывала то на валявшуюся на столе пухлую стопку счетов и рекламы, то на мелькавшие без звука по телевизору новости. Легкость прошла, стоило Анне переступить знакомый порог. Она подолгу не могла уснуть, вздрагивала от некогда приятного, теперь же — непривычного городского шума, хватала и отбрасывала телефон, сомневалась, позвонить Н. или не нет, а может, Александру, и пусть скорее заберет ее отсюда, или подругам, или приятелям, или кому-то еще.
Или никому — и телефон снова летел на подушки.
Анна решила подождать и ждала, день за днем, неделя за неделей, пока не кончился ноябрь, не прошла половина декабря. Она начала разбирать вещи, но перестала, отдала весь деревенский гардероб в приют, безучастно бродила по городу, подолгу рассматривала безделушки в магазинах и спустя месяц все так же морщилась от грязного воздуха и машин, отворачивалась от моря — оно было совсем другим здесь, и ей не хотелось смотреть. Из-за этого же она избегала парков и никогда не поднимала голову, когда темнело.
К концу месяца стало легче. Сами, без ее участия, в жизнь вернулись посиделки с друзьями в барах, частые кинотеатры, редкие выставки, и вот Анна снова оказалась в той же ситуации с той же излишне общительной подругой, но в этот раз не стала выдумывать причины, сразу согласилась и на Рождество была в черт знает чьем доме на шумной вечеринке. Ее знакомили, она знакомилась, в короткий перерыв без разговоров мельком увидела блестящий, привлекательный корешок на книжной полке и думала подойти, но вспомнила, что это невежливо, и не стала. Длинный свитер, который она надела вместо платья, казавшийся в магазине мягким и уютным, колол кожу, и Анна водила плечами, украдкой чесала раздраженную кожу, налегала на пунш, постоянно двигалась по комнате — пару слов здесь, тройку — там, и долго не замечала, а когда заметила, уронила на пол стакан — сюда больше не наливать, весело крикнул кто-то — но Анна смотрела вперед, где в двух метрах и одной компании от нее стоял Н.
В таком же свитере.
Они подошли друг к другу — как в кино, неуверенные шаги, практически замедленная съемка. Н. разглядел ее наряд, и его лицо пошло пунцовыми пятнами, он сказал — прости — сказал — я сейчас переоденусь, почти ушел, но Анна успела схватить его за руку и улыбнулась, поразилась, что руки у него остались такие же ледяные, как были раньше, она сказала — останься. И сразу же добавила:
— Ты был прав. Я скучала.

26
Во второй раз у них вышло намного лучше, Н. был готов к Анне, а Анна — к нему. Во второй раз это не было похоже на сказку, отношения складывались из разговоров, взаимного уважения, компромиссов — во второй раз оба получили спокойствие и комфорт, о котором никогда не мечтали, но в котором, как оказалось, нуждались. Они жили вместе, просыпались вместе, вместе воевали с управляющим дома и вместе заполняли декларации для налоговой. Через год знакомые еще удивлялись, что они до сих пор не разбежались, через два — их стало невозможно слушать, потому что любой разговор превращался в шутки на двоих и загадочные смешки, через три — все вокруг привыкли и к этому, и больше никто не удивлялся тому, что они — пара.
Они начали думать о свадьбе.
Анна порхала по городу, счастливая, беззаботная, ей страшно нравилась эта весна — и солнце, и ветер, и новое, небесно-голубое пальто, и зеленый картонный стаканчик с крепким кофе в руке, она бежала никуда и везде сразу, не смотрела по сторонам и налетела на женщину с папкой в руках.
Анна забормотала извинения, наклонилась помочь собрать выпавшие листы и вдруг узнала — это была Людмила Петровна. Анна обрадовалась. Широко улыбнулась, еще старательнее помогла, спросила, как дела, и предложила посидеть где-нибудь и поболтать. В крохотной кофейне на другой стороне улицы на столиках стояли веселые фиолетовые крокусы, и Анна с удовольствием рассматривала их, с интересом слушала, что у Людмилы Петровны и ее семьи все в порядке. Виолетта училась в медицинском и не отрывалась от книг, Камиллу перевели из обычной школы в ту, где хорошая театральная студия, младенец подрос и пошел в детский сад.
Ароматно пах кофе, на пирожном лежала мята — ярко-зеленая, будто только сорванная, за соседним столиком пара негромко спорила, какой фильм они хотят посмотреть сегодня, а какой — завтра, Анна не знала, как спросить невзначай, поэтому спросила прямо, едва дождавшись, когда Людмила Петровна закончит предложение.
— А что Александр? Все изображает дикаря?
Людмила Петровна помрачнела и начала рассказывать, быстро и так тихо, что Анне пришлось наклониться вперед, чтобы услышать. Александр пил, постоянно пил, едва выходил наружу и весь почернел, оброс, глаза стали совсем мрачные, сумасшедшие, руки дрожали, но хуже всего было по ночам, когда он кричал — горько, долго, на одной ноте.
— Какой кошмар, — выдохнула Анна, — что же с ним случилось?
В ответ был неопределенный кивок головой, и Анна подумала, что надо рассказать Н. или нет, лучше не надо, лучше купить мандаринов, винограда и что там еще покупают и съездить, поговорить с Александром.
На секунду она вспомнила, ясно и подробно, будто уехала оттуда совсем недавно или смотрела на фотографию. Она вспомнила дом, листья, чистейший воздух, густой сырный запах, как шуршала игла по пластинкам, как волны бились об утес, как ветер гладил лицо и руки — Анна вспомнила, как ей было хорошо, и так же, точно и ясно, поняла — что больше никогда туда не вернется.
— Но не будем о плохом, — сказала Людмила Петровна, — расскажи лучше, как у тебя дела?
Анна довольно улыбнулась и начала рассказывать.