На колесах

Глава 22

Декабрь 2016 г.

В середине декабря Никиту выписали. Он долго гадал, как подняться в квартиру: хоть в «Ладье» и был лифт, но слишком узкий для инвалидного кресла. Проблема решилась сама собой, когда вместо привычного района такси привезло их в коттеджный поселок «Чапаевка». Никита бывал здесь пару раз, когда дед был еще жив. Тогда они залезли на крышу недостроенного дома, и Никита признался, что хотел бы тут жить. Мечты сбываются, правда, не всегда так, как нам хочется.

Галина Ивановна с девочками должны были приехать позже, и дом казался пустым. Во всем доме дверные проемы были широкие, чтобы он мог свободно перемещаться из комнаты в комнату, и не было даже намека на порожки: когда дед покупал дом, они были. Никиту провезли по длинному широкому коридору к дальней двери, за которой находилась его комната, а он гадал: это стены тут выше, чем в квартире, или ему так только кажется из-за того, что он сидит. Хотелось верить в первое — разум подсказывал, что второе. Предстояло привыкнуть не только к новому телу и новой жизни, но и к новому пространству.

Комната была темной и серо-синей, под стать настроению. Низкая мебель с округлыми формами и мягкими линиями для его безопасности. Будто Никита младенец и убьется об угол тумбочки! Широкая кровать, оборудованная специальными поддерживающими приспособлениями, напоминала больничную койку, так осточертевшую за долгое время. Она стояла в центре комнаты, под большим окном, занавешенным плотными, почти непроницаемыми занавесками. Возможно, Валентин думал создать племяннику убежище — тихое место, где никто не побеспокоит. Никите же это все напоминало клетку, на которую хозяин накинул полотенце, чтобы птичка больше не пела. Аптечный шкаф был вмонтирован в тумбочку у кровати, чтобы легче достать из него необходимое лекарство, шприц, катетер или тонометр.

Отдельный санузел, оборудованный множеством приспособлений для ухода за собой: поручнями у унитаза, под раковиной, в зоне душа (кусок комнаты, отгороженный стеклянными дверцами по бокам и шторкой впереди), откидным деревянным сиденьем для душа, поворотным зеркалом на стене. Все полки повешены ниже, чем принято в обычных домах, для Никитиного удобства. Освещение в санузле было ярким и равномерным, что создавало ощущение чистоты и порядка. Стерильности, как в больнице. Спасибо, что без медсестер и врачей, хотя для кого тогда приготовлено кресло у стены? Никита с горечью осознал, что из больницы он теперь никогда не выберется даже дома.

Валентин показывал, как работают гаджеты. Бабушка внимательно следила и старалась запоминать, а Никите хотелось разломать их.

— Ой, какая штучка! — Бабушка продолжала удивляться каждый раз, как нажимала на кнопку какого-нибудь прибора. Сейчас она развлекалась тем, что вертела зеркало с помощью пульта. — Никиточка, ты должен посмотреть. Это просто чудо какое-то!

— Не хочу, — буркнул он, не отрываясь от окна.

Никита дни напролет пялился в него. Его не привлекал ни пейзаж: поле колосьев и посаженный еще при деде клен, — ни изредка проезжающие по дороге машины соседей. Просто на боку лежать было удобнее, чем на спине.

— Никиточка, ну нельзя же все время валяться в кровати. — Он не видел, но мог отчетливо представить, как бабушка всплеснула руками. — Тебе не надоело еще?

— Отстань от меня, — отмахнулся от нее Никита.

Бабушка больше не пыталась расшевелить его. Она уже знала: если продолжить наседать, Никита разозлится и ничто не удержит его от ссоры.

Характер Никиты с каждым днем становился все хуже и хуже. Ему пришлось научиться пользоваться всеми технологиями, которые установил дядя, самому вкалывать обезболивающее, предвидеть приступы боли и разобраться со списком лекарств. Не потому, что бабушка не могла — а ведь именно она взялась этим заниматься, чтобы Валентин, у которого сейчас были проблемы на работе, не тратился на сиделку — а потому, что не хотел быть зависим от кого-то в таких вещах. Каждый может уйти и бросить, как Инна, или бояться и жалеть, как сестры. Бабушка теперь только составляла компанию и то не всегда, ссылаясь на усталость и старческий возраст, о котором раньше не вспоминала. Никита догадывался, что дело в его характере, в том, что он закрылся от всех, замолчал и погрузился в траур. Он большую часть суток пялился в окно или пришпиливал взгляд к потолку. Разве можно по-другому, когда жизнь разрушена?

Каждый день казался одним и тем же, наполненным лишь грустью и воспоминаниями. Словно в бесконечном хороводе предавшие и покинувшие его люди мелькали перед глазами днем и ночью. Никита не мог прогнать их, как бы ни хотел. Не смог и выкинуть фото команды. Пару раз швырял на пол, в стену, прятал с глаз долой, но всякий раз возвращал на тумбочку. Там, где было его собственное лицо, теперь паутиной разрослась трещина. Никита думал, что так даже лучше.

Раньше у него был четкий план на жизнь: попасть в «Крылья Советов», оттуда войти в состав сборной России, жениться на Инне и обзавестись семьей. Теперь же все планы рухнули, словно ветер сдул карточный домик, с таким трепетом возводимый. Он так и не встал — вместо новых пасов и тактик игры пришлось учиться управлять инвалидным креслом и ставить самому себе уколы. Инна, некогда любимая, ушла к другому, безжалостно растоптав гордость. От мыслей о ее предательстве сердце выстукивало бешеную дробь и поднималось давление, но Никита не мог прекратить мучить себя. Ненависть лучше, чем пустота.