На коне чужой судьбы

Глава 8. Команда

Александра просыпается в своей комнате и впервые за эти недели её тело не напряжено. Матрас под ней мягкий, приятный, не то что жёсткая кровать в общежитии, которая скрипит при каждом движении. В комнате царит тишина, только где-то вдалеке звякает посуда — Женя уже возится на кухне. Она лежит, глядя в потолок, и наслаждается спокойствием. Здесь не нужно прятаться, не нужно бояться чужих взглядов. Она тянется, чувствуя, как мышцы расслабляются, и на миг кажется, что всё, что было в университете, — лишь странный сон.

Вчера она приехала поздно, поезд пришёл за полночь, и дом был тёмным, только свет в коридоре горел, как маяк. Женя спал, и она, бросив рюкзак, рухнула в кровать, не раздеваясь. Теперь же, натягивая старый свитер, она выходит на кухню, босые ноги шлёпают по тёплому полу. Запах яичницы и поджаренного хлеба наполняет воздух, и она невольно улыбается.

Брат стоит у плиты в помятой футболке. Он оборачивается, и его глаза тут же цепляются за её лицо.

— Кто это сделал? — спрашивает он, его голос серьёзный, почти резкий, и он ставит сковородку, шагая ближе.

Александра замирает, её рука невольно тянется к лицу, касаясь болезненного пятна. Она смотрит на брата, на его нахмуренные брови, и на секунду кажется, что он правда волнуется.

— Ничего страшного, — говорит она, стараясь звучать небрежно. — Тому парню досталось даже больше.

Женя смотрит на неё, его лицо неподвижно, а потом он вдруг фыркает и заливается смехом, его плечи трясутся.

— Серьёзно? Ты влезла в драку? — говорит он, вытирая глаза. — Ну ты даёшь, сестрёнка!

Александра чувствует, как жар заливает щёки, и сжимает кулаки, готовая треснуть его по плечу. «Зря распиналась», — думает она, но злость быстро тает, когда он ставит перед ней тарелку с яичницей. Она вздыхает, садится за стол и бормочет:

— Ладно, проехали.

Женя усаживается напротив, его волосы торчат, как у воробья, и он кивает на её тарелку.

— Рассказывай, — говорит он, его голос теперь спокойнее, но в нём есть что-то, что заставляет её довериться.

Александра смотрит на него, её пальцы сжимают вилку, а слова льются сами собой. Она рассказывает всё: про заколку, которую Родион нашёл и выбросил, про физкультуру, где она так боялась выдать себя, про Артёма и его дурацкую записку в бинтах Проказника, про драку в роще, про Родиона, который появился в самый неподходящий момент и услышал её вскрик. Она говорит про его слова и про усмешку, от которой у неё до сих пор мороз по коже. Её голос дрожит, но она не останавливается, пока всё, что накопилось, не выплёскивается наружу, как вода из переполненного ведра.

Женя слушает, не перебивая, его лицо становится серьёзнее с каждым словом. Но когда она замолкает, он только качает головой и говорит:

— Ну что ж, крепись.

Александра смотрит на него, её губы кривятся в слабой улыбке. Это не то, что она хотела услышать, но это так на него похоже — просто и без лишних сантиментов. Это всё, что он может выдавить, но ей достаточно. Она кивает, чувствуя, как тяжесть в груди становится чуть меньше, и возвращается к яичнице.

На следующий день Александра сидит на кухне, завёрнутая в старый плед, который пахнет домом — она когда-то давно одолжила его из квартиры родителей и так и не вернула. Она смотрит в окно, где серое небо нависает над голыми ветками, и её пальцы сжимают тёплую кружку с чаем. Плед ей нужен не от холода, а чтобы спрятаться — от мира, от университета, от всего, что ждёт её там.

Поезд уходит через несколько часов, время тикает, но она не хочет возвращаться. Дома легко — здесь нет Яна с его ухмылками, нет Родиона с его загадками, нет бинта, который жжёт кожу. Она ловит себя на мысли, что хотела бы поехать к родителям, сесть за стол, где мама нарежет пирог с картошкой и грибами, горячий, пахнущий детством. Но её короткие волосы, синяк под глазом, её маскарад — всё это делает поездку невозможной. Она вздыхает, её взгляд теряется в отражении в стекле.

Из своей комнаты выходит Женя, разминая мышцы. Он плюхается на диван рядом.

— Когда у тебя поезд? — спрашивает он, глядя на неё.

Александра молчит, её взгляд прикован к окну. Она не хочет отвечать, не хочет думать о возвращении. Женя ждёт, покачивает ногой. И он говорит снова, но его голос мягче, чем обычно:

— Не хочешь возвращаться?

Она смотрит на него всего секунду, и тяжело вздыхает, её плечи опускаются.

— Там всё… сложно, — говорит она тихо. — А здесь… здесь я могу быть просто собой. Может, пройду курсы и ну нафиг этот универ…

— Знаешь, — говорит Женя, подбирая слова, — я помню, с каким запалом ты всё это задумала. Это было твоей целью. А сейчас что? Если ты не вернёшься, если не сделаешь то, чего боишься, ты так и останешься на месте. Нельзя продвинуться вперёд, если прячешься.

Александра смотрит на него, её брови поднимаются, и она фыркает, но в её глазах мелькает что-то тёплое. Брат нечасто говорит так много.

— Ненавижу, когда ты прав, — отвечает она, но теперь в голосе есть искра. — Ладно, пойду собираться.

Женя ухмыляется, раскидываясь на диване.

— И не думай, что я это всё сказал, потому что хочу пожить один, — добавляет он.

Александра замирает в дверях комнаты, её рука сжимает косяк. Она оборачивается, её лицо каменное, но уголки губ дрожат, выдавая усмешку.

— Ты всё испортил, — говорит она, намекая, что он, конечно же, хочет остаться один. Она фыркает, но в голове возникает вопрос, который задаёт следом: — Жень, а парни пользуются тональником?

Её взгляд цепляется за его реакцию. Женя замирает на секунду, а потом его лицо расплывается в широкой ухмылке. Он не отвечает, только качает головой, как будто она поймала его на чём-то, и эта ухмылка говорит больше, чем слова.

Александра закатывает глаза, её губы дёргаются в улыбке, и она уходит собирать рюкзак, чувствуя, как решимость, тонкая, но твёрдая, растёт в ней, как росток сквозь трещину в камне. Время поджимает, поезд не будет ждать, и, несмотря на страх, она вернётся — не потому что Женя прав, а потому что она не готова сдаться.