На коне чужой судьбы

Глава 17. Рамки

Александра лежит под одеялом, уже влажным от её дыхания, оно обволакивает, как кокон, воздух становится всё тяжелее с каждым вдохом, и она подставляет ногу, чтобы держать небольшую часть открытой, впуская тонкий поток холодного воздуха, но её саму остаётся не видно, спрятанную в этом затхлом убежище. Она подтягивает телефон к себе, который всё-таки решилась взять с пола вчера, его холодный корпус скользит по ладони, а свет экрана озаряет её лицо мягким сиянием, отбрасывая тени на складки ткани.

Утро привычно тихое, но ситуацию нельзя назвать обычной, скорее угнетающей, мучительной. Она открывает приложение с учебными заметками, пальцы перебирают по экрану, пытается читать конспект по биохимии животных — сложные формулы обмена веществ мелькают перед глазами, но буквы расплываются, как чернила под водой. Её разум не может ухватиться за слова, мысли кружат, возвращаясь к Родиону, его взгляду, его словам, его горячему дыханию у её уха. Она сглатывает, горло сжимается, и прислушивается. Уши ловят каждый звук: скрип кровати Родиона — кажется, он встаёт, — шорох ткани, как будто он надевает куртку. Она ждёт, хочет, чтобы он ушёл, чтобы эта комната снова стала её убежищем, а не ловушкой.

Шаги раздаются ближе — тяжёлые, размеренные, его ботинки стучат по линолеуму, и звук приближается к двери. Александра замирает, её дыхание останавливается, сердце колотится в ожидании и надежде. Её пальцы сжимают телефон, экран которого уже потух, оставляя её в темноте под тканью. Шаги замедляются, останавливаются неподалёку от двери, и она чувствует, как страх снова приходит, как тень, крадущаяся за ней. Голос Родиона прорывается сквозь тишину, и в нём — отзвук сожаления:

— Прости.

Дверь скрипит, открываясь, а затем закрывается с глухим стуком, и шаги удаляются, растворяясь в коридоре общежития. Александра выдыхает, сбрасывает одеяло, её лёгкие жадно втягивают воздух, а тело дрожит, но не от холода, а от облегчения. Воздух в комнате кажется свежим, несмотря на сырость, и она садится на кровати, её волосы растрепаны, а глаза блестят от непролитых слёз. Она смотрит на дверь, её грудь вздымается, и только теперь до неё доходит: Родион извинился. Её мысли кружат, как снежинки за окном, которые всё ещё падают, покрывая мир белым покрывалом. Она вспоминает запах от Родиона — лёгкий шлейф спиртного, его горячее дыхание, и её разум цепляется за новую мысль: кажется, вчера он был пьян, и всё это — его поведение, его угроза, его близость — случилось на эмоциях? И ему жаль?

Но это не оправдывает его. Она сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони, оставляя красные полумесяцы, и она чувствует, как гнев смешивается с облегчением, как огонь и лёд, борющиеся внутри неё. Её взгляд скользит по комнате: мокрые вещи, телефон в руках, экран которого снова загорается, показывая те же формулы, которые она так и не смогла прочесть. Она вздыхает и не знает, как относиться к этому — к извинению Родиона, к его поступку, к её собственной уязвимости. За окном снег продолжает падать, мягкий, лёгкий, успокаивающий её, но не дающий ответов.

Аудитория гудит, стены, потемневшие от времени, поглощают приглушённый шум голосов студентов. Преподавателя всё ещё нет, хотя пара вот-вот начнётся. Гул усиливается, обволакивает, тяжёлый, как предгрозовое небо, пока Ян не встаёт. Он направляется к выходу, мимолётно выглядывает в коридор и закрывает дверь немного громче положенного. Студенты затихают, поворачивая к нему головы.

Ян движется к столу преподавателя с лёгкой, уверенной грацией, как кот, выбирающий момент для прыжка. Он поворачивается к аудитории, и его голос, пропитанный лёгкой насмешкой, раздаётся, наполняя пространство:

— Слушайте все! В эту субботу будет вечеринка в коттедже. Мой дядя арендует его, но на пару дней уезжает, так что место свободно, — его глаза блестят, как лёд под солнцем, и он делает паузу, позволяя словам осесть, пока студенты переглядываются, их шёпот нарастает, как шум прибоя. — Там крытый бассейн, так что желающие могут взять купальники, — добавляет он, его губы изгибаются в лёгкой улыбке, и по рядам прокатывается смешок.

— Это вписка, что ль? — раздаётся насмешливый голос с заднего ряда, и несколько голов поворачиваются к говорившему, парню с коротким ёжиком тёмных волос, который лениво откидывается на стуле.

Ян качает головой, его ухмылка становится шире, но в ней нет вызова, только уверенность.

— Не совсем. Всё будет культурно. И на ночь никто не останется, — поясняет он и достаёт из кармана небольшой блокнот, а ручку берёт прямо со стола отсутствующего преподавателя.

Ян переворачивает страницу и начинает двигаться по рядам, его шаги эхом отдаются по аудитории, пока он подходит к студентам, наклоняясь к ним, его голос понижается до шёпота: «Пойдёшь? А ты?» Одни кивают, другие качают головами, имена записываются в блокнот чётким, уверенным движением.

Александра сидит в середине ряда, её кроссовки упираются в пол, а взгляд скользит по приближающемуся Яну, его присутствие наполняет её смесью раздражения и чего-то тёплого, непонятного. Он останавливается перед ней, его тень падает на её тетрадь, и он смотрит на неё, в его глазах мелькает что-то мимолётное, как будто надежда, едва уловимая, как отблеск на воде.

— Ты пойдёшь? — спрашивает он.

Боковым зрением Александра старается незаметно высмотреть Родиона, сидящего у окна. Его лицо остаётся отстранённым, а взгляд устремлён на заснеженный двор, где снежинки танцуют в воздухе. Она сглатывает в нерешительности, её мысли мчатся: чем больше её нет в комнате, тем лучше, подальше от Родиона, от его взгляда, от того, что произошло вчера. Она смотрит на Яна, её голос хриплый, подражая Жене, но твёрдый:

— Пойду.

В этот момент она замечает, как Родион скользит по ней взглядом — быстрым, но острым, как лезвие, — и тут же возвращает глаза к окну, его профиль заостряется, точно вырезанный из камня. Это лишь усиливает её решимость, заставляя доказать самой себе, что она не сломается.